Пока ты меня оплакивал, Я вернулась домой.

Глава 1.

Глава 1

Флоренс шла медленно.
Не потому, что боялась — страх был слишком мелким словом для того, что происходило с ней сейчас. Скорее потому, что тело требовало уважения. Оно только что вернулось из состояния, в котором людей обычно не спрашивают, хотят ли они обратно. Каждый шаг отдавался слабостью в коленях, лёгким головокружением, но не болью — и это было важно. Боль означала бы повреждение. А слабость означала жизнь.
Ночная часовня осталась позади. Каменные стены, холодные и равнодушные, больше не давили на грудь. Воздух снаружи был другим — влажным, пахнущим землёй, травой и чем-то сладковато-тёплым, как всегда пахнет лето в сельской местности. Флоренс глубоко вдохнула и почти улыбнулась.
Запахи.
Она снова чувствовала их так остро, как не чувствовала даже в юности.
Фонарь дрожал в её руке, но свет был ровным. Она старалась идти по краю дороги, туда, где трава была примята копытами и колёсами, а не вязкая от недавнего дождя. Саван путался в ногах, тяжёлая ткань цеплялась за лодыжки, и Флоренс мысленно помянула добрым словом всех женщин, которые когда-либо носили длинные юбки и умудрялись при этом не падать.
— Запомни, — пробормотала она себе под нос, — первое, что я сделаю дома, — переоденусь.
Голос прозвучал хрипло, но живо. И это было почти смешно.
Меня похоронили. Я выбралась из гроба. И первое, о чём я думаю, — что одежда неудобная.
Флоренс тихо фыркнула. Характер, как оказалось, смерть не стирает.
Дорога к дому всплывала в памяти не картой, а ощущениями. Вот здесь — лёгкий подъём. Здесь — старая ива, под которой она однажды пряталась от жары, смеясь, потому что Джон настаивал, что беременной нельзя перегреваться, а она доказывала, что не из сахара. Здесь — поворот, за которым открывается вид на поместье.
Когда она увидела дом, сердце дёрнулось.
Большой. Каменный. Надёжный.
Он стоял так же, как и прежде, — уверенно, словно знал, что переживёт не только хозяев, но и слухи, и страхи, и человеческую глупость. Два крыла, высокие окна, в которых ещё горел свет. Значит, не спали. Значит, ночь была тревожной.
Конечно тревожной, — подумала Флоренс. — Хозяин похоронил жену. Беременную. Тут бы у кого угодно сон пропал.
Она остановилась на мгновение, прислонилась к каменной ограде и перевела дыхание. Рука сама легла на живот — жест был настолько естественным, что не требовал объяснений. В этом теле он был привычкой. В другом — воспоминанием о давно прошедших годах. Теперь — и тем, и другим одновременно.
— Спокойно, — сказала она себе. — Не драматизируем. Я жива. Ребёнок, судя по всему, тоже. Дом на месте. Муж… — тут она задержала дыхание. — Муж будет.
Она пошла дальше.
Дверь в дом была закрыта, но не заперта. Это она тоже вспомнила сразу. В поместье Уиндхэмов ночью двери закрывали, но не на засов — знак того, что хозяин дома и не ждёт беды. Флоренс подняла руку и постучала.
Звук получился глухим, странным, будто она стучала не в дверь, а в чью-то судьбу.
Прошла секунда. Потом другая.
— Кто там? — раздался голос. Женский. Знакомый.
Флоренс узнала его сразу. Служанка. Та самая, что помогала ей одеваться по утрам, что тихо ворчала, если леди слишком долго сидела у окна, и что плакала на похоронах, не скрывая слёз.
— Это я, — сказала Флоренс.
Голос дрогнул. Не от страха. От слабости и чего-то очень человеческого.
За дверью повисла тишина. Потом — резкий вдох. Звук, будто кто-то отшатнулся.
— Господи… — прошептали оттуда. — Убирайся.
Флоренс закрыла глаза.
Ну вот. Началось.
— Это не шутка, — сказала она спокойно, вкладывая в голос всё то, чему научилась за десятилетия работы с людьми. — Открой дверь. Мне холодно.
— Не подходи! — истерично ответили с той стороны. — Во имя Отца и Сына… не подходи!
Флоренс устало прислонилась лбом к двери. Камень был холодным, но надёжным.
— Послушай меня, — сказала она медленно. — Если бы я была дьяволом, я бы выбрала более эффектный момент. И более приличную одежду.
За дверью что-то упало. Потом послышались быстрые шаги.
— Кто там? — новый голос. Мужской. Старший слуга.
— Она… — служанка захлёбывалась словами. — Она говорит… она…
— Кто?
— Госпожа.
Флоренс почти видела, как у них сейчас расширяются глаза. Как кто-то крестится. Как кто-то пятится.
Дверь не открывалась.
И тут она услышала шаги, которые узнала не по звуку, а по ощущению.
Джон.
Он ходил иначе. Уверенно. Быстро. Но сейчас — осторожно, будто боялся спугнуть что-то хрупкое. Сердце Флоренс забилось сильнее.
— Откройте, — сказал он. Голос был хриплым, усталым. — Немедленно.
— Сэр… — кто-то попытался возразить.
— Я сказал — откройте.
Дверь распахнулась.
Свет изнутри ударил в глаза. Флоренс моргнула и увидела его.
Сэр Джон Уиндхэм выглядел старше, чем в последних воспоминаниях тела. Не потому, что прошло много времени — потому что горе всегда старит быстрее лет. Лицо осунулось, под глазами залегли тени, плечи были напряжены, словно он всё это время держал на себе слишком тяжёлый груз. Но он был всё так же высок, всё так же крепок. Волосы убраны назад, одежда тёмная, но дорогая — траурная, без показной роскоши.
Он смотрел на неё несколько секунд. Молча.
Флоренс знала этот взгляд. Знала его слишком хорошо. Так смотрят, когда боятся поверить, но уже не могут не верить.
— Флоренс… — сказал он наконец.
Не громко. Не испуганно. Почти шёпотом.
Она сделала шаг вперёд — и пошатнулась.
Он был рядом мгновенно. Подхватил её под локти, прижал к себе так крепко, будто боялся, что она снова исчезнет.
— Ты жива, — выдохнул он. — Господи… ты жива…
Она уткнулась лбом ему в грудь. Запах — кожа, ткань, знакомая, родная смесь. И что-то внутри неё — той, что прожила восемьдесят лет, и той, что умерла слишком рано, — вдруг сошлось в одну точку.
— Да, — сказала она тихо. — Я здесь.
Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ей в лицо. Руки его дрожали. Он смотрел на неё так, будто боялся моргнуть.
— Это ты, — сказал он медленно. — Ты.
— Я, — подтвердила она.
Он опустился на колени.
Прямо там, в холле, на каменном полу, не обращая внимания на слуг, на их вскрики, на чьи-то молитвы. Он обнял её живот — бережно, почти благоговейно, словно касался не её, а самого чуда.
Флоренс закрыла глаза.
Слёзы подступили неожиданно. Она не плакала, когда умерла в своём мире. Не плакала, когда очнулась в гробу. А сейчас — заплакала. Тихо. Без рыданий. Просто потому, что напряжение отпустило.
— Я думал… — он замолчал, сглотнул. — Я видел тебя холодной. Я держал твою руку. Я…
— Знаю, — сказала она и положила ладонь ему на голову. — Знаю.
Он поднялся и осторожно подхватил её на руки. Флоренс не стала протестовать. Сил не было. И, если честно, не хотелось.
Дом принял её сразу.
Тепло. Свет. Запахи еды, воска, чистого камня. Богатство здесь было не показным, а спокойным. Тяжёлые ковры, гобелены, мебель из тёмного дерева, серебряные подсвечники. Это был дом людей, которые знали цену деньгам и не нуждались в том, чтобы кричать о своём достатке.
Слуги стояли вдоль стен. Кто-то плакал. Кто-то крестился. Кто-то смотрел с суеверным ужасом. Но никто не осмелился остановить хозяина.
Джон нёс её вверх по лестнице — туда, где была их спальня. Та самая. Флоренс узнала каждую ступеньку.
— Врача, — сказал он, не оборачиваясь. — И священника. Но врача — первым.
— Нет, — тихо сказала она.
Он остановился.
— Флоренс…
— Врача — да, — сказала она твёрже. — Священника — позже. Я не нечисть, Джон. Я была больна. Я спала.
Он смотрел на неё внимательно. Потом кивнул.
— Как скажешь.
Он уложил её на кровать. Большую, широкую, застеленную свежим бельём. Флоренс провела рукой по ткани — чисто, мягко.
— Мне нужно переодеться, — сказала она и слабо улыбнулась. — И воды. Тёплой.
— Всё будет, — ответил он. — Всё.
Он сел рядом, взял её руку, осторожно разглядел порез.
— Кольца… — начал он.
— Потом, — сказала она. — Всё потом. Сейчас — я здесь. И я жива.
Он наклонился и поцеловал её в лоб. Нежно. Благодарно.
Флоренс закрыла глаза.
Внутри неё всё ещё бушевал хаос — воспоминания, страхи, вопросы. Она понимала, что впереди — слухи, церковь, недоверие, доказательства, борьба. Она понимала, что ей придётся быть сильной.
Но сейчас… сейчас она позволила себе просто лежать и дышать.
Я дома, — подумала она.
И это была самая важная мысль этой ночи.