Пока ты меня оплакивал, Я вернулась домой.

Глава 2.

Глава 2

Утро в доме Уиндхэмов наступило не сразу.
Сначала было серое предрассветье — то самое время, когда ночь уже устала держаться, а день ещё не решился вступить в свои права. Свечи в коридорах догорели почти до основания, и слуги, ступая на цыпочках, меняли их на новые, стараясь не шуметь, будто дом превратился в больничную палату, где любое резкое движение может вспугнуть хрупкую жизнь.
Флоренс не спала.
Она лежала, укрытая тёплым одеялом, и слушала. Слушала, как дом дышит — неровно, настороженно, словно после испуга. Слушала шаги, шёпот, скрип половиц. В этом шуме было многое: страх, благоговение, любопытство, суеверие и самая опасная из человеческих слабостей — желание рассказать.
Вот это мне придётся пресекать, — подумала она. — Потому что слухи в этом веке убивают быстрее, чем болезни.
Она осторожно повернулась на бок. Тело отзывалось слабостью, но уже без той ватной беспомощности, что была ночью. Это было хорошим знаком. Молодой организм восстанавливался быстрее, и опыт старой Флоренс подсказывал: если сейчас не перегнуть палку, если не геройствовать и не пытаться доказать всем, что «я могу», всё пойдёт правильно.
Рука снова легла на живот.
Это движение было инстинктивным. Не театральным, не показным. Просто — защитным. В этом теле она делала так всегда, когда тревожилась. И тревоги сейчас хватало с избытком.
За дверью тихо кашлянули.
— Войдите, — сказала Флоренс.
Дверь приоткрылась, и в комнату заглянул Джон. Он был без камзола, в простой рубахе, волосы слегка растрёпаны — редкое зрелище. Обычно он появлялся перед слугами собранным, как на смотру. Сейчас же он выглядел человеком, который всю ночь не спал и всё ещё не уверен, что проснулся.
— Ты как? — спросил он тихо.
— Жива, — ответила она иронично. — И, как ни странно, всё ещё здесь.
Он усмехнулся, но в улыбке было больше напряжения, чем радости.
— Я боялся… — начал он и замолчал.
Флоренс приподнялась на подушках и посмотрела на него внимательно.
— Джон, — сказала она спокойно, — если ты сейчас скажешь «я боялся, что ты исчезнешь», я отвечу, что тоже боялась. Но это ничего не изменит. Я здесь. И мне нужно, чтобы ты был здесь головой, а не только сердцем.
Он выдохнул и кивнул.
— Я понял. — Потом добавил, с кривоватой усмешкой: — Ты всегда так говорила.
— Потому что это работает, — заметила она.
Он сел на край кровати, но не касался её — словно всё ещё боялся. Флоренс это заметила и мысленно вздохнула. Страх потерять снова был понятен. Но им нужно было возвращаться к нормальности — медленно, осторожно, шаг за шагом.
— Что говорят в доме? — спросила она.
Джон поморщился.
— Всё сразу. Что ты — чудо. Что ты — знак. Что ты — наказание за грехи. Что это колдовство. Что это… — он махнул рукой. — Люди говорят.
— Люди всегда говорят, — спокойно ответила Флоренс. — Особенно когда боятся. Поэтому им нужно дать простое объяснение. Одно. И повторять его, пока они не устанут.
— Врач уже говорит, — кивнул Джон. — Он сказал, что это редкая болезнь. Что дыхание могло быть таким слабым, что его не заметили. Что… — он запнулся. — Что ты могла проснуться в гробу.
Флоренс скривилась.
— Какой деликатный человек.
— Он старается, — сказал Джон. — И он согласен говорить это и при священнике.
Вот это было уже серьёзно.
Флоренс прикрыла глаза на секунду, собирая мысли.
— Священник будет сегодня, — сказала она утвердительно.
— Да.
— Хорошо. Значит, у нас есть время подготовиться.
— Подготовиться к чему? — спросил Джон.
Флоренс открыла глаза и посмотрела на него с тем самым выражением, которое у неё появлялось ещё в прошлой жизни, когда перед ней стоял перепуганный родственник пациента.
— К разговору, — сказала она. — И к тому, чтобы я выглядела… — она окинула взглядом комнату, — не как восставшая из могилы.
Он коротко рассмеялся.
— Это ты умеешь.
— Я умею многое, — сухо заметила она. — Но сейчас мне нужна помощь.
Он сразу стал серьёзен.
— Говори.
— Мне нужна ванна, — сказала она. — Не горячая. Тёплая. Чистая вода. Травы. Никаких резких запахов. И тишина. Мне нужно привести себя в порядок, прежде чем дом начнёт жить дальше.
Джон нахмурился.
— Врач сказал, что…
— Врач не жил в моём теле, — спокойно перебила она. — И если я сейчас не смою с себя запах часовни и земли, я начну сходить с ума. А вот это уже действительно будет похоже на одержимость.
Он посмотрел на неё несколько секунд, потом кивнул.
— Хорошо. Я распоряжусь.
— И ещё, — добавила она. — Я хочу, чтобы Марта была рядом. И чтобы никого лишнего.
— А слуги?
Флоренс приподняла бровь.
— Слуги будут выполнять приказы, — сказала она спокойно. — И постепенно привыкать к тому, что я жива. Никаких сборищ у дверей. Никаких «а правда ли». Кто будет слишком рьяно шептаться — отправится чистить конюшни. Даже если он всю жизнь чистил серебро.
Джон хмыкнул.
— Ты не меняешься.
— Я улучшаюсь, — парировала она.
Он встал и вышел. Флоренс осталась одна.
Она посмотрела на свои руки — молодые, сильные, с тонкими пальцами. Вчера они дрожали от слабости. Сейчас — уже меньше. Она сжала кулак и разжала.
Это тело можно научить, — подумала она. — Главное — не торопиться.
Память прошлого века и память этого тела переплетались всё плотнее. Она вспоминала, как в XXI веке учила людей простым вещам: мыть руки, проветривать комнаты, не поить больных ледяной водой. Здесь всё это казалось почти крамолой — но именно такие мелочи и спасали жизни.
Начнём с малого, — решила она. — С чистоты. С воды. С трав.
В дверь постучали осторожно.
— Войдите.
Это была Марта. Она выглядела усталой, но собранной. В руках — аккуратно сложенная одежда.
— Миледи, — сказала она, опуская глаза. — Ванну готовят. Как вы велели. Тёплую.
— Хорошо, — кивнула Флоренс. — Марта, скажи мне честно.
Марта вздрогнула.
— Да, миледи?
— Ты боишься меня?
Марта побледнела, потом покраснела, потом опустилась на колени — снова.
— Нет! — поспешно сказала она. — То есть… я… я боюсь не вас. Я боюсь… — она запнулась. — Что вы снова…
Флоренс вздохнула.
— Посмотри на меня, — сказала она.
Марта подняла глаза.
— Я дышу, — спокойно продолжила Флоренс. — Я говорю. Я злюсь. Я хочу ванну. Мёртвые так себя не ведут. Запомни это.
Марта судорожно кивнула.
— И ещё, — добавила Флоренс. — Мне нужно, чтобы ты слушала меня внимательно. Я буду менять некоторые вещи в доме. В быту. В уходе. Это не прихоть. Это необходимость. Ты со мной?
Марта замялась лишь на секунду.
— Я с вами, миледи.
— Хорошо.
Флоренс позволила себе короткую улыбку. Это была первая маленькая победа.
Ванна оказалась просторной, медной, стояла в отдельной комнате рядом со спальней — привилегия богатого дома. Вода действительно была тёплой, не обжигающей. Флоренс проверила локтем — привычка из другой жизни — и удовлетворённо кивнула.
— Хорошо, — сказала она. — А теперь добавь сюда мяту и ромашку. Не слишком много.
— Зачем? — не удержалась Марта.
Флоренс посмотрела на неё.
— Потому что ромашка снимает воспаление, а мята успокаивает. И потому что мне это нравится.
Марта открыла рот, чтобы что-то сказать, потом закрыла и пошла выполнять.
Флоренс медленно погрузилась в воду и закрыла глаза.
Тепло обняло тело. Мышцы расслабились. Мысли стали яснее.
Вот так, — подумала она. — Вот так и возвращаются к жизни. Не через крики и чудеса, а через тёплую воду и здравый смысл.
Когда она вышла из ванны, её одели в чистое платье — простое, домашнее, без корсета, что было редкостью. Флоренс настояла.
— Я беременна, — сказала она сухо. — И если кто-то думает, что стягивать мне грудь — хорошая идея, он может попробовать сделать это себе.
Марта фыркнула, не удержавшись.
— Простите, миледи.
— Прощаю, — великодушно ответила Флоренс.
Она села у окна. Свет уже стал ярче. Дом постепенно просыпался. Где-то за стенами раздавались шаги, голоса. Жизнь возвращалась — осторожно, но упрямо.
Джон вошёл снова.
— Священник будет через час, — сказал он.
Флоренс кивнула.
— Отлично. Значит, у меня есть время выпить чай.
— Чай? — переспросил он.
— Да, — сказала она спокойно. — И знаешь, Джон… если я смогла вернуться из гроба, то пережить разговор со священником я как-нибудь смогу. Главное — не на пустой желудок.
Он посмотрел на неё, потом рассмеялся — уже свободнее.
— Я рад, что ты вернулась.
Флоренс посмотрела на свет за окном и ответила честно:
— Я тоже.
И где-то глубоко внутри она уже знала: это только начало.