Пока ты меня оплакивал, Я вернулась домой.

Глава 3.

Глава 3

Дом окончательно проснулся к полудню.
Не сразу — осторожно, словно проверяя, не исчезнет ли хозяйка, если кто-то хлопнет дверью слишком громко или засмеётся не к месту. Флоренс это чувствовала кожей. Дом, как и люди, переживал шок, и сейчас его нужно было не подталкивать, а вести — уверенно, без суеты, шаг за шагом.
Она сидела в малой гостиной, той самой, которую раньше любила за тишину. Комната выходила окнами в сад, и солнечный свет падал на пол, выложенный каменными плитами, мягко, без резких бликов. Здесь было меньше парадности, чем в большом зале: простой камин, кресла с тканевой обивкой, стол из тёмного дерева, на котором лежали книги и шкатулки. Это была комната для жизни, а не для показухи.
Флоренс сидела в кресле, укутанная лёгкой шалью, и медленно перебирала в голове всё, что предстояло сделать.
Так, — мысленно сказала она себе. — Сначала — быт. Потом — люди. Потом — слухи. Потом — церковь. И всё это — не враз, а постепенно. Потому что резкие движения пугают.
Она прожила достаточно долго, чтобы знать: порядок начинается не с громких заявлений, а с чистых полов, тёплой еды и понятных правил.
На столе перед ней лежала стопка одежды — её одежды. Марта принесла всё, что нашла в гардеробной, и Флоренс попросила оставить это здесь. Теперь она рассматривала вещи внимательно, почти с профессиональным интересом.
Платья были добротные. Дорогие ткани — шерсть, лён, шёлк. Цвета спокойные: тёмно-синий, винный, приглушённо-зелёный, кремовый. Богатство без крика. Всё говорило о статусе семьи и хорошем вкусе прежней Флоренс. Корсеты — тяжёлые, жёсткие, явно рассчитанные не на беременную женщину. Флоренс поморщилась.
— Это мы уберём, — пробормотала она себе под нос. — Немедленно.
В XXI веке она не раз видела, к чему приводит сдавливание тела «ради приличия». Здесь последствия могли быть куда страшнее.
Она взяла в руки рубашку — тонкую, из мягкого льна. Провела пальцами по ткани. Лён был хорош. Дышащий. Практичный. Она одобрительно кивнула.
Вот это оставим. И закажем ещё такие же. И попроще. Домашние.
Мысль о том, что она может что-то заказывать, перестраивать, менять, неожиданно принесла спокойствие. Она не была пленницей обстоятельств. Она была хозяйкой дома. И это многое решало.
В дверь тихо постучали.
— Войдите, — сказала она.
Это был Джон.
Он переоделся — теперь на нём был не траурный тёмный камзол, а более светлая, домашняя одежда. Он выглядел собраннее, но усталость никуда не делась. Горе не исчезает за ночь, даже если любимая женщина вернулась из мёртвых.
— Ты здесь, — сказал он, будто отмечая факт.
— Я здесь, — подтвердила Флоренс. — И планирую задержаться.
Он улыбнулся уголком губ и подошёл ближе.
— Как ты себя чувствуешь?
Флоренс задумалась. Ответ «хорошо» был бы ложью. Ответ «плохо» — драмой. Она выбрала третий вариант.
— Осознаю, — сказала она. — И это уже неплохо.
Он хмыкнул.
— Ты всегда говорила странные вещи.
— Это называется «опыт», — сухо ответила она. — Он приходит с возрастом. Даже если возраст внезапно откатился назад.
Джон сел напротив, положив руки на колени.
— В доме… — начал он и замолчал.
— Говорят, — закончила за него Флоренс. — Шепчутся. Смотрят. Крестятся. Боятся.
— Да.
— Нормально, — кивнула она. — Это пройдёт. Но мы им поможем.
— Как?
Флоренс чуть подалась вперёд.
— Очень просто. Я буду видимой. Я буду делать обычные вещи. Я буду есть, пить, ходить по дому, разговаривать. Люди боятся неизвестного. Когда я стану для них привычной — страх уйдёт.
— А если не уйдёт? — тихо спросил Джон.
Флоренс посмотрела на него внимательно.
— Тогда мы будем действовать жёстче, — сказала она спокойно. — Но сначала — мягко.
Он кивнул. Он привык доверять ей — и в прошлой жизни тела, и сейчас. Это было облегчением.
— Я хочу пройтись по дому, — продолжила Флоренс. — Медленно. С остановками. Мне нужно увидеть всё своими глазами.
— Врач сказал…
— Врач сказал — покой, — перебила она. — Покой — это не лежать без движения. Покой — это отсутствие стресса. А неизвестность для меня сейчас — больший стресс, чем несколько шагов.
Джон вздохнул, но спорить не стал.
Они шли медленно.
Флоренс опиралась на его руку, но не висла — она не любила быть беспомощной. Коридоры были широкими, с каменными стенами, украшенными гобеленами. На одном из них она узнала сцену охоты — воспоминание тела подсказало, что это был подарок от родственников Джона. Она провела взглядом по рисунку.
Красиво, — подумала она. — Но пыли тут…
Мысль о пыли была неожиданно успокаивающей. Значит, мозг работает правильно.
Кухня встретила их запахами.
Не теми, что были ей привычны в XXI веке, но всё же — живыми: бульон, хлеб, овощи, дым от очага. Пространство было большим, с массивным столом, полками, заставленными посудой, связками трав под потолком. Флоренс остановилась, вдыхая.
— Здесь нужно чаще проветривать, — сказала она вслух. — И убрать лишний жир с поверхностей. Он прогорклый.
Повариха — женщина средних лет с красными руками — вздрогнула.
— Миледи… — начала она.
Флоренс повернулась к ней.
— Я не ругаю, — сказала она спокойно. — Я говорю, как лучше. Жир притягивает грязь и запахи. А запахи — болезни.
Повариха моргнула, явно не понимая половины слов, но уловив главное.
— Я… я буду мыть чаще, миледи.
— Отлично, — кивнула Флоренс. — И ещё. Мясо — не каждый день. Особенно сейчас.
— Но господин…
Флоренс подняла бровь.
— Господин переживёт, — сказала она. — А вот мой желудок — нет. И ребёнок — тоже.
Джон кашлянул, скрывая улыбку.
— Мы сделаем, как ты скажешь, — сказал он.
Флоренс отметила это. Публичная поддержка мужа была важна. Это показывало дому: хозяйка не одна.
Они прошли дальше — кладовые, где Флоренс сразу отметила излишнюю влажность и необходимость пересмотреть хранение продуктов. Комнаты слуг — тесные, душные.
— Здесь нужно окно открывать чаще, — сказала она Марте. — Люди болеют не от холода, а от застоя.
Марта слушала, кивая, запоминая. Она видела в этих словах не странность, а заботу.
Когда они вернулись в её покои, Флоренс почувствовала усталость. Настоящую, физическую. Но не опустошающую. Скорее ту, после которой хочется сесть и выпить воды.
Она опустилась в кресло, закрыла глаза на секунду.
И тут её накрыло воспоминанием.
Из другой жизни.
Она увидела себя — старую, сидящую на кухне с телефоном, объясняющую кому-то в камеру, почему важно мыть руки после улицы. Увидела комментарии: «Спасибо, вы правы», «Моя бабушка так делала», «Вы как моя мама».
Сердце сжалось.
Я снова учу, — подумала она. — Только аудитория другая. И ставки выше.
Она открыла глаза.
— Джон, — сказала она. — Мне нужна небольшая комната. Светлая. Рядом с кухней или кладовой. Не для гостей.
— Зачем? — спросил он.
Флоренс чуть улыбнулась.
— Я буду там хранить травы. Делать отвары. Следить за тем, что мы пьём и едим. Это не колдовство, если ты вдруг подумал. Это… здравый смысл.
Он посмотрел на неё внимательно.
— Ты всегда умела находить правильные слова.
— Я умею находить правильные действия, — поправила она.
Он кивнул.
— Выбирай любую.
Вот и хорошо, — подумала Флоренс. — Маленькая лаборатория. Ничего опасного. Но полезного.
Вечером дом снова собрался — не в большом зале, а скромнее. Ужин был тихим. Слуги старались не смотреть на Флоренс слишком пристально, но украдкой поглядывали. Она позволяла. Привыкание — процесс двусторонний.
Она ела медленно, прислушиваясь к телу. Оно принимало пищу без протеста. Это радовало.
— Завтра, — сказала она Джону, — я хочу принять женщин из дома. Не всех сразу. По очереди.
— Зачем? — спросил он.
— Я хочу, чтобы они меня увидели. Услышали. Поняли, что я… обычная. Не знамение. Не проклятие. Женщина. Хозяйка. Беременная.
Он задумался, потом кивнул.
— Хорошо.
Ночью, лёжа в постели, Флоренс долго не могла уснуть. Мысли шли ровно, без паники, но их было много.
Я умерла, — подумала она. — И мне дали ещё один круг. Не для того, чтобы бояться. А для того, чтобы жить умнее.
Она положила руку на живот и тихо прошептала:
— Мы справимся. Я обещаю.
Дом ответил ей тишиной. Но это была уже не мёртвая тишина. Это была тишина перед новой жизнью.