Пока ты не знал, кто я

Глава 8. Чёрт побери, да я же без неё жить не могу!

Не прошло и двух месяцев, как Марк, тот самый сдержанный Волин-младший, который раньше флиртовал исключительно в рамках делового протокола, теперь умудрялся за день написать «Алене» столько сообщений, что ВКонтакте мог бы заподозрить в спаме.

А Саша — она же Алена — на это всё молча и тихо сгорала. Сгорала, конечно, в пределах приличий: косметику не размазывала, волосы не вырывала, но пачку зефира за вечер съесть могла, особенно если переписка шла особенно душевно.

Марк каждый вечер приезжал в Звенигород — якобы проветрить Байрона, а по факту — встретить Алену, которая Саша, которая всё сложнее держит лицо.

— Слушай, — сказал он как-то в кафе, с чашкой чая в руках, — в тебе есть такая штука… неуловимость.

Саша чуть не захлебнулась латте.

— Что у меня?

— Неуловимость. Я вроде рядом, вроде разговариваю, вроде смеюсь… а кажется, ты всё равно чуть-чуть не здесь.

Она покраснела. Впервые за месяц.

— Это, наверное… — она сделала вдох, — Наблюдательная я. Ну, и немного странная.

Он рассмеялся.

— Вот это “немного странная” — мне, кажется, и нравится больше всего.

В ВК переписка между ними была уже личнее, чем дневник. Сначала — о погоде и Байроне. Потом — о детстве, страхах, любимых книгах, родинках на локтях и о том, как однажды Марк сбежал с благотворительного ужина, потому что там звучал его школьный хор.

Марк Волин:

« Я не выдержал. Мы пели “Крылатые качели”. Под фортепиано. В смокингах. Это был мой крах».

Алена Морозова:

«Ты просто боишься показать миру свою творческую натуру».

«Но если что — у меня дома есть караоке. И крепкие нервы».

Каждый вечер они гуляли: кафе, парк, иногда — набережная. Иногда — просто с Байроном, который к ней привык так, как будто она с ним делила будку с детства.

Марк рассказывал о Лондоне, об отце, о бизнесе. Он вообще оказался не таким занудным, как казался в досье, составленном Милой.

— Отец у меня человек с идеальной логикой, — сказал он как-то. — Идеально просчитанный, идеально собранный… и ужасно неудобный в быту.

— А ты? — спросила Саша.

— А я… хочу немного иначе. Я, может, не построю империю. Но хочу, чтобы рядом был кто-то, кому не надо объяснять, почему ты в три ночи читаешь “Войну и мир” и кормишь собаку блинами.

— Это очень конкретно, — хмыкнула она.

— Личный опыт, — пожал он плечами. — Байрону понравилось, между прочим.

Саша молчала о главном.

Не потому, что не хотела — а потому что всё рушилось бы за одно «на самом деле…».

Она не могла рассказать, что у неё дома мама — светская королева, которая, кстати, дважды спорила с его отцом на благотворительных заседаниях.

И что она сама — не Алена из Тулы, а Саша из мира, в котором «Волины — враги».

Каждый раз, когда он смотрел на неё с этим своим серо-зеленым взглядом и говорил что-то вроде «ты настоящая», ей хотелось — разрыдаться, укусить себя за язык и одновременно… никогда не прекращать этот обман.

— Уж кто бы говорил о честности, — шептала она своему отражению по вечерам, смывая маску «Алены». — Мисс Штирлиц.

Ночью она получала сообщение:

Марк Волин:

«Спи спокойно. Ты, правда, немного странная. Но мне с тобой спокойно».

«И смешно. И…»

Саша смотрела в экран и думала только об одном:

«Если он узнает правду — ненавидеть будет, как никого».

А пока… пусть будет сейчас. Пусть будут прогулки, сообщения, Байрон и блины.

Пусть будет любовь — даже если она как подпольный спектакль с плохо написанным сценарием.