Пока ты спал, я считала твои грехи

Пролог

Элла сидит у окна уже два часа, с тех пор как за окном перестали мелькать города и началась однообразная балтийская равнина: серое небо, серые поля, серые крыши редких деревень, прижатых к земле, как будто они боятся ветра. Она не спала всю ночь, но не потому что нервничала. Она вообще не нервничает, и это одна из тех вещей, которые она узнала о себе за последний год: её пульс не ускоряется, когда другие люди уже начали бы задыхаться. Когда Артём первый раз порезал вены, неглубоко, больше для вида, чем всерьёз, она стояла в дверях ванной и просто смотрела, разглядывая рисунок крови на белом кафеле как абстрактную картину, и думала: а симметрично получилось. Она не спала, потому что ей не хотелось спать. Ей хотелось смотреть, как за окном умирает пейзаж, запоминать дорогу, по которой она уезжает из своей жизни, впитывать каждую секунду этого исчезновения.

В кармане пальто у неё три телефона.

Первый -старый «Самсунг», купленный за наличные в ларьке на «Савёловской» за два дня до отъезда, без сим-карты, нужный для одного звонка, который она никогда не сделает. Второй -«Айфон», на который приходят уведомления от банка: остаток четыреста двенадцать тысяч, этого хватит на полгода, если не снимать отели дороже трёх тысяч в сутки. Третий -простой кнопочный, дешёвый, купленный на вокзале за пять минут до отправления, с одной сим-картой, зарегистрированной на имя, которое она уже забыла, и с одним сообщением, полученным вчера в одиннадцать вечера, когда поезд проезжал Тверь.

Она вытаскивает кнопочный телефон, нажимает «Входящие» и перечитывает в двадцатый раз: «Заявление принято. Исп. Левцов А.Г., СО Хамовники. Время регистрации: 14:47».

Элла улыбается, спокойной и медленной улыбкой человека, который только что подтвердил собственную догадку. Артём всё-таки написал заявление, и она почти гордится им: три попытки суицида, три раза, когда он включал воду и брал лезвие, и только на четвёртый он нашёл в себе силы позвонить в полицию вместо того, чтобы снова войти в ванную и закрыть за собой дверь.

-Девушка, вам чаю?

Проводница, полная женщина лет пятидесяти с уставшими глазами и фирменным фартуком, стоит в проходе с подносом. Элла поднимает голову и вежливо отказывается, но та не уходит, разглядывая её с беспокойством.

-Вы бледная, не заболели?

-Я просто не спала.

Проводница качает головой без злобы, бормочет что-то про молодёжь и телефоны и уходит, оставляя за собой запах чая и варёной курицы, который витал в вагоне всю ночь.

Элла убирает телефоны: первый в левый внутренний карман, второй в правый внутренний, третий в наружный карман куртки, чтобы доставать быстро, если понадобится выбросить.

Она думает о том, что оставила в Москве. Студию, которую снимала три года, платила сорок тысяч в месяц и ни разу не показывала оттуда ни одной картины. Никому, даже Артёму. Когда он приходил, она прикрывала холсты простынями, и он думал, что она стесняется, хотя на самом деле она просто не хотела, чтобы кто-то видел её глазами: на её картинах не было людей, только пустые комнаты, снятые под разными углами, одинаковые, как будто один и тот же человек поселился в сотне разных клеток. Творческий кризис, объясняла она знакомым, ищет себя, переживает чёрную полосу. И они верили, потому что им было удобно верить: молодая художница с печальными глазами, это же так красиво, так поэтично, так безопасно.

Квартиру в Печатниках, съёмную, с тараканами и соседом-алкоголиком за стеной, где она оставила всё: одежду, книги, пару картин, которые не смогла упаковать. Пусть Артём забирает, пусть полиция обыскивает. Там нет ничего, что могло бы её выдать. Два комплекта ключей она бросила в почтовый ящик перед выходом. Квартира уже опечатана, она знает.

Кошек у неё не было. Она никогда не заводила животных, потому что животные чувствуют пустоту.

Поезд замедляет ход, и за окном начинается Калининград: серые панельные дома, гаражи-ракушки, реклама шиномонтажа, город, который встречает её лицом, которое она не запомнит. Она встаёт, достаёт с верхней полки рюкзак, старый, армейский, купленный в секонд-хенде, чтобы не привлекать внимания. В рюкзаке смена белья, ноутбук, паспорт, блокнот, три ручки, пачка влажных салфеток, зубная щётка и пять тысяч рублей наличными. Всё.

У неё есть цель, место, которое она выбрала за две недели до отъезда, когда поняла, что придётся бежать. Она перебрала варианты: Турция слишком очевидно, там ищут всех, Грузия слишком много русских, кто-нибудь узнает, Казахстан слишком далеко и у неё нет там связей. Она остановилась на Янтарном, маленьком посёлке на побережье Балтийского моря с шестьюстами жителей, одним продуктовым магазином и одной гостиницей, которую она нашла через случайную статью, где кто-то назвал её самым депрессивным местом на Калининградском побережье, которое почему-то до сих пор работает. Владелец мужчина тридцати семи лет, вдовец по документам, живёт один, почти не выходит из дома, фотографий в интернете нет.

Она подумала: интересно.

И купила билет.

Поезд останавливается, вагон дёргается, лязгает железом, и Элла накидывает рюкзак на плечо, засовывает руки в карманы и выходит на перрон. Воздух здесь другой: влажный, тяжёлый, пахнет морем и соляркой. Ветер сразу подхватывает её длинные пепельно-русые волосы, задувает их в лицо, путает, но она не поправляет их. Она стоит неподвижно, закрывает глаза и делает глубокий вдох, чувствуя запах свободы. А свобода пахнет рыбой и мазутом.

-Красиво тут, -говорит она вслух, хотя рядом никого нет.

Она часто говорит сама с собой. Когда рядом есть люди, она молчит, слушает, запоминает. Когда никого нет, она разговаривает с пустотой, и пустота никогда не перебивает.

Она выходит с вокзала, и на привокзальной площади стоит старенький «ПАЗик» с табличкой «Янтарный -Калининград». Рядом курит водитель в клетчатой рубашке и кепке.

-До Янтарного?

Он окидывает её взглядом: длинные волосы, больной вид, пустой взгляд, типичная приезжая, ещё одна, кто приехал лечиться морем и сбежит через неделю.