Пока видно лицо

Глава 1. Руки живых

Летову. Ступину. Маркову. Дыркину. Талькову. Башлачёву.

За голос, взгляд и право не отворачиваться.

Алексей Леонидович Морозов не любил снимать похороны, но снимал их лучше всех в городе, и это давно стало одной из тех профессиональных правд, от которых человеку трудно отмыться. Он знал, где встать, чтобы не мешать родным и всё равно поймать лицо; знал, в какой момент женщина у гроба перестаёт плакать для людей и начинает плакать внутрь; знал, что самые страшные руки бывают не у мёртвых, а у живых, когда они уже отпустили крышку, а пальцы ещё помнят вес.

В тот день хоронили директора бывшего комбината бытового обслуживания, человека по фамилии Лапшин, которого Морозов за двадцать лет успел снять на открытии парикмахерской, на вручении грамоты, на суде по делу о незаконной пристройке, на благотворительном вечере для детей-сирот и однажды ночью, когда Лапшин в одних спортивных штанах сидел у подъезда, прижимая к груди рыжего кота и глядя на пожар в собственной квартире так, будто там горели не занавески и мебель, а какое-то его старое, не пригодившееся больше достоинство.

Кота тогда вынес сосед. Квартира выгорела наполовину. Снимок Морозов никому не отдал. Не потому, что пожалел Лапшина. Тогда он ещё редко жалел. Просто редактор сказал: «Ну куда нам это? Он же завтра к замглавы пойдёт, опять обидится. Давай лучше пожарных с рукавом».

Теперь Лапшин лежал в лакированном гробу, узкий, жёлтый, тщательно прибранный чужими руками. Веки ему положили ровно, губы сжали в ту деловую складку, с которой он при жизни подписывал бумаги, отказывая людям в невозможном и разрешая ненужное. На лацкане костюма прикололи маленький значок с гербом города. Герб на мёртвом выглядел особенно бодро: золотой ключ, две рыбы и кирпичная корона, похожая на заводскую трубу, которой дали власть над воздухом.

Зал прощания находился при старом морге, отделанном снаружи дешёвым светлым сайдингом. Сайдинг поставили пять лет назад к юбилею города, чтобы здание выглядело прилично со стороны дороги, но торец оставили как был: кирпич, серые потёки, заржавленная труба, внизу подсобная дверь, из которой санитар в резиновых сапогах выносил пустые пластиковые канистры. У входа стояли венки: «От администрации», «От коллектива», «От благодарных земляков». Земляков было немного. В основном женщины в тёмных пальто, трое мужчин с красными лицами и запахом вчерашнего, бывшая секретарша Лапшина с волосами цвета мокрой соломы, два молодых чиновника, присланных, видимо, чтобы обозначить присутствие власти, и дочь.

Дочь Морозов видел впервые. Она приехала из другого города, не сняла на входе светлый пуховик и всё время держала телефон в руке, будто ждала звонка, который мог отменить эту комнату, этот гроб, эту очередь людей, подходящих к ней с одинаковой фразой. Ей говорили «крепитесь», «он был хороший человек», «такая потеря», «мы его уважали», а она кивала и смотрела мимо плеч, туда, где у стены стояла искусственная пальма в пластиковом горшке. На листьях пальмы лежала пыль, и пыль эта почему-то казалась честнее всех сказанных слов.

Морозов снимал без вспышки. Камера тихо щёлкала у лица, тяжёлая, привычная, почти телесная. Он всегда чувствовал её как продолжение руки, но в последнее время рука стала уставать. Не от веса - вес был обычный, рабочий, уравновешенный ремнём и телом. Уставала не мышца. Уставало то место внутри, где палец решал, имеет ли право нажать. - Лёша, ты меня потом красиво, - сказал кто-то сбоку.

Морозов опустил камеру. Перед ним стоял Пахомов, бывший водитель из администрации. Пахомов давно ушёл на пенсию, но продолжал приходить на все городские похороны, юбилеи и публичные слушания, как ходят на службу люди, у которых настоящая работа закончилась, а привычка быть нужным нет. На голове у него была чёрная шапка-петушок, на шее старый серый шарф, от которого пахло табаком, мятными леденцами и аптекой. - Куда красиво? - спросил Морозов. - Ну как. В общий план. Чтоб видно было, что я был. Я ж с ним двадцать семь лет. Не каждый день, конечно, но возил. Всякое бывало. - Встань к венку. - Да я не в смысле позировать. Ты как-нибудь там, живьём. А то у меня дети говорят, пап, тебя нигде нет. Как будто и не было.

Пахомов сказал это без жалобы, почти весело, и сразу отвернулся к гробу, разгладил ладонью шарф, словно поправлял не ткань, а своё место среди присутствующих. Морозов поднял камеру. Пахомов стоял с краю, полуприкрытый венком «От коллектива», маленький, седой, с лицом человека, который пришёл проводить не покойника, а последнюю должность в своей жизни. Снимок был хороший. Настолько хороший, что Морозов на секунду разозлился.

В зале стало душно. Тёплый воздух от батарей смешивался с запахом хвои, лака, вянущих гвоздик, женских духов и той особой морговой прохлады, которая не выветривается даже в помещениях для живых. Священника не было. Вместо него поставили колонку, и из неё тихо шла запись траурной музыки - скрипка, синтезатор, потом снова скрипка. Музыка не давала тишине состояться. Она заполняла паузы так же, как пластиковые цветы заполняли углы: чтобы никто вдруг не услышал, как человек исчезает на самом деле.

Дочь Лапшина подошла к гробу последней. Она стояла долго. Телефон всё ещё был у неё в руке. На экране зажглось уведомление, и синий свет лёг ей на пальцы. Она посмотрела не на лицо отца, а на его руки. Руки Лапшина лежали поверх покрывала, большие, сухие, чуть припухшие в суставах, с жёлтыми ногтями. Указательный палец правой руки был криво согнут - старая травма, которую Морозов помнил по снимкам. Когда-то Лапшин показывал этим пальцем на схему нового рынка и говорил: «Вот тут у нас будет цивилизованная торговля». Потом цивилизованная торговля сгнила под протекающей крышей, и на месте овощного ряда поставили ларёк с займами до зарплаты.

Дочь наклонилась. Губы её шевельнулись, но Морозов не услышал слов. Он поймал кадр: женщина у гроба, телефон в руке, лицо мёртвого внизу, ладонь живой почти касается ладони мёртвого и всё равно не касается. Кадр был сильный, точный, из тех, которые потом долго висят перед глазами даже у людей, не знавших покойника.