Пока я помню

Пока я помню

«Если день начинается хорошо – значит, вы просто ещё не всё знаете». Я вспомнила эту фразу, когда сапоги в очередной раз провалились в сугроб по колено. Мама любила повторять её за завтраком, когда я жаловалась на скучные уроки или плохую погоду. Тогда я смеялась и закатывала глаза.

Теперь я понимала, о чём она говорила.

Утро действительно началось неплохо: я выспалась, мне приснился хороший сон, даже каша не подгорела. Я почти поверила, что сегодня будет лёгкий день. А теперь я стою на краю пропасти, глядя на мост, который пахнет холодным металлом и смертью, и понимаю: доброе утро было лишь затишьем перед бурей. Ирония судьбы, не иначе.

Зимой горы становятся оглушительно громкими. Снег под ногами хрустит с таким отвратительным звуком, будто ступаешь по тонким птичьим костям. Вороны над головой надрывают глотки, их крик смешивается с ледяным ветром, который норовит забраться под воротник и вырвать последнее тепло. Я кутаюсь в шарф, но он, тонкий и бесполезный, почти не греет – и я снова мысленно ругаю себя за то, что не взяла второй.

Дорога к мосту заняла почти полдня. Сначала был подъём по скользкой тропе, где каждый неверный шаг грозил падением, потом – бесконечная гряда замёрзших валунов, которые приходилось перепрыгивать, как шахматные фигуры. К концу пути ноги гудели, дыхание сбивалось, а внутри нарастала глухая злость на отца, на ритуал, на весь этот проклятый мир.

Мост нависает над пропастью, словно позвоночник какого-то исполинского, давно вымершего зверя. Кто его построил? Никто не знает. В пыльных хрониках есть лишь одна строка: «Он был здесь всегда». Камни моста – тёмные, отполированные временем и ветрами до неестественной гладкости. На каждом вырезаны руны – древние символы, немые для живых. Говорят, они хранят память обо всех, кто прошёл через мост. И о тех, кто не вернулся.

Я смотрю на этот каменный хребет, и внутри поднимается глухая, вязкая злоба. Не на мост. На отца, который, не дрогнув, отправил меня сюда. На этот дурацкий ритуал, который наши предки придумали неизвестно зачем. На то, что я вообще здесь стою, когда могла бы сидеть у камина, пить горячий чай с мёдом и слушать, как потрескивают дрова.

Отец сказал: «Ты должна пройти. Ты наследница. Если ты не пройдёшь, земли перейдут к дальним родственникам. Ритуал запишет их имена в хроники, даже если мост заберёт тебя из памяти. Так устроен закон. Безразличный и жестокий». Он говорил спокойно, даже буднично, будто речь шла о скучной формальности вроде подписи завещания. Но я видела его руки. Он сжимал край стола так, что побелели костяшки. Он боялся. Даже не помня, чего именно. Просто знал – мост забирает.

Он не помнит Марка. А я помню.

Я помню его светлые, почти белые волосы, которые вечно лезли в глаза – он ненавидел стричься, говорил, что это отнимает время, которое можно потратить на что-то важное. Помню его смех – громкий, мальчишеский, который звенел под сводами дома, пробиваясь даже в самые дальние комнаты. Он вечно терял перчатки, и мать, вздыхая, отдавала ему свои – вязаные, с дурацкими узорами, от которых он морщился, но носил, чтобы её не расстраивать.

Потом он ушёл на ритуал. Сказал, что вернётся через три дня. Сказал, что это просто формальность, что все проходят, что отец сам проходил, и дед, и ничего страшного не случится. Он говорил это с лёгкой улыбкой, будто речь шла о прогулке в лес за грибами.

Он не вернулся.

Через месяц мать перестала плакать. Через два она уже не могла объяснить, почему иногда смотрит на пустое кресло за столом. Ещё через год отец позвал меня в кабинет и сказал: «У тебя никогда не было брата. Тебе, наверное, приснилось».

Он сказал это так ровно, так буднично, что у меня перехватило дыхание. Я смотрела на него и видела в его глазах не ложь и не безумие – пустоту. Место, где был Марк, просто затянулось, как затягивается рана, которую перестали бередить. Он не помнил. И от этого становилось по-настоящему страшно.

Я одна помню Марка. Почему – не знаю. Может, потому что я любила его сильнее, чем всех остальных. Может, потому что моя память оказалась крепче смерти. Я не искала ответа. Я просто знала: пока я помню – он существует. И сейчас я стою на краю моста, смотрю вниз, в чёрную воду, и думаю: если я перейду и не вернусь, никто не вспомнит и меня. Я просто исчезну из памяти, как он. Как будто меня никогда не было.

Ветер дует снизу, из пропасти. Пахнет холодным металлом и мокрым камнем.

Я делаю шаг.

Камень под ногой тёплый. Странно, потому что вокруг снег, ветер, зима, – но камень отдаёт теплом. И это тепло отдаётся не в ступне – а в груди. Как будто мост касается моего сердца напрямую. Как будто он уже знает меня. Я чувствую эту пульсацию сквозь подошву сапога, и внутри всё холодеет.

Второй шаг.

Руны на перилах начинают светиться тусклым синим светом. Сначала едва заметно, но с каждым моим движением они становятся ярче, будто мост просыпается, чувствуя моё присутствие. Я знаю, что должна идти дальше. Знаю, что на середине будет самое сложное.

Я не боюсь. Ну, может, чуть-чуть. На самом деле я ужасно боюсь. В груди колотится сердце, ладони потеют, и я вытираю их о куртку. Но я не могу повернуть назад, потому что тогда я никогда не узнаю, что случилось с Марком. И я никогда не прощу себе, что не попыталась.

Третий шаг. Четвёртый. Мост под ногами дрожит мелкой, едва уловимой дрожью.