Пока я спала

Глава 10.

Солнце такое интенсивное, что приходится прищурить глаза. Ветер играет с волосами, не успокаиваясь ни на минуту, наполняя их запахом соли и мелкими песчинками пляжа. Я поправляю съехавшую лямку топа на плечо, прикрывая выбеленные полосы кожи, которой не коснулся загар.

Делаю глубокий вдох, успокаивая сердцебиение и впитывая прогретый до сумасшествия воздух. Как же жарко. Никакого спасения от палящего солнца. Где же чертовы очки?

На меня ложится большая тень, и я приоткрываю один глаз. Губ касается лукавая улыбка. Греческий бог почти обнажен и весь покрыт капельками воды. Соблазнителен до невозможности, хотя еще пару минут назад ему уже удалось соблазнить меня на этом пустынном пляже. Со счетом два – ноль в мою пользу.

Скольжу взглядом по рельефному телу цвета кофе с молоком, где много, много молока, и размышляю, не отдать ли ему долг?

Длинные мужские ноги сгибаются в коленях, мужчина опускается ко мне на плед и божественно тело становится совсем близко. Черные глаза впиваются в меня голодным взглядом, словно читают мои мысли, красивый рот изгибается в соблазнительной улыбке, умелые пальцы снова сбрасывают лямку с моего плеча. Его губы приоткрываются, готовые захватить мои своим жарким пылом, но вместо огня, из них исходит громкий крик.

Я дергаюсь и просыпаюсь.

Ненавижу утро.

Ненавижу резкие подъемы.

Ненавижу то, что сейчас не на пляже, под солнцем, в руках неутомимого грека.

А здесь: в слишком жаркой постели, удушающей комнате, убивающей реальности.

Сонному мозгу приходится напомнить: амнезия, муж, ребенок. Никаких Адонисов, только йети-лесоруб. Который без пелены испанского винограда и томности вечера совсем не кажется мне героем из сказки. А вчерашний план отдает отчаянием, идиотизмом и головной болью. И вовсе не фантомной. Душераздирающий крик повторяется, и я с ужасом понимаю, что он раздается за стенкой и имеет ко мне прямое отношение.

Потому что это мой сын.

Где-то здесь должен быть мой персональный спасатель от этого пугающего существа. Поворачиваю голову и откидываю одеяло. Ау, йети, где ты? Но мужа нет. Замечательно. Может, он решит проблему за стеной, а я смогу еще поспать?

Снова утыкаюсь носом в подушку и накидываю на голову одеяло. Этот своеобразный кокон – способ спрятаться от ужасной действительности. Прикрываю глаза, чтобы хоть на пару минуточек продлить то ощущение счастья на берегу солнечной Греции. Момент свободы и идеальности жизни, которого никогда не было – лишь плод моего воображения, но столь искусный, что не поверить в него тяжело.

Прекрасные мужские руки, скользящие по моему телу, тихое урчание не сдерживаемой страсти, горячие, горячие поцелуи…

– Мама, вставай, – раздается хриплое и раздражающее.

Взбешенная, что очередную прекрасную фантазию прервали, откидываю одеяло и упираю взгляд в мужчину на пороге комнаты. Он уже полностью одет и во всеоружии: со всхлипывающим ребенком на руках. Какая я ему, к дьяволу, “мама”?

– Пойдем, покажу тебе, как готовить смесь, – кивает в сторону кухни.

Я крепко стискиваю зубы, чтобы не послать его на всех известных мне языках и сажусь в постели. Убираю с лица налипшие пряди и раздраженно спускаю ноги на пол. Голова просто раскалывается. Поправляю рубашку, в которой заснула и, не скрывая кислой мины, иду на встречу с неотвратимой реальностью.

– Голова болит? – хмуря свои выдающиеся брови, интересуется муж.

Я просто киваю. Чувствую, стоит открыть рот и поток ничем не сдерживаемого недовольства выльется на него нецензурным потоком. Но я вполне в адекватном состоянии, чтобы понимать, что все эти сцены ни к чему не приведут. Время не отмотается обратно, шов на лбу не исчезнет, ребенок и муж не растворяться в две тысячи двадцатом. Никос не вынесет дверь с ноги, чтобы спасти меня подобно герою. Никто из моих снов меня не спасет.

– Выпей лекарства, – заботливо предлагает муж-лесоруб.

Я снова киваю. Само собой.

Марсель на руках у Миши недовольно кряхтит и все пытается извернуться и упасть на пол. Неугомонное, громкое существо. При свете дня кажется еще более незнакомым мне, чем вчера. Ни единого проблеска узнавания, боже.

Внимательно изучаю пухлые детские щеки, большую почти лысую голову и надутые в недовольстве губешки. Нет, ничего. Просто младенец. Как картинка из телевизора: симпатичный, даже местами умилительный, но чужой. Хотя одет в прикольный комбез с Микки Маусом. И глазищи эти его на пол-лица…

– Хочешь подержать? – замечая мое пристальное внимание к сыну, спрашивает Миша.

Я активно трясу головой, в ужасе округляя глаза. Что не только выглядит очень глупо, но еще и прибавляет к боли тошноту.

– Я в ванну, – выдаю приглушенно и проскальзываю мимо пугающей меня парочки.

Руки трясутся, когда я включаю кран с водой. Ополаскиваю лицо и заглядываю в зеркало. Сейчас даже мое отражение кажется отражением незнакомки. Дело в ярко-розовых волосах цвета клубничного мармелада, или в затравленном взгляде на фоне желтеющего синяка – сказать трудно. Наверное, это целый комплект факторов, сложившихся в незнакомку в зеркале.

– Кто же ты? – спрашиваю сама у себя, зная, что ответ здесь не найду. Может, найду у странного мужа, больше смахивающего на егеря сибирского леса, или в глазах ребенка, который видит во мне родного человека и доверительно тянет руки в поисках материнского утешения.

А может не найду вовсе.

Как насчет того, чтобы снова треснуть себя по голове? Каковы шансы заполучить свою память и жизнь обратно?

– Я готова, – стараюсь придать голосу бодрости, когда вхожу на кухню.

Миша окидывает меня цепким взглядом, за секунду сдирая слой напускной уверенности. Странное ощущение, когда кто-то совершенно тебе не знакомый, знает тебя до жути хорошо и способен одним лишь взглядом это тебе показать.

– Бутылочки там, – кивает на круглую штуку на кухонной столешнице, пока усаживает Марселя в детский стульчик и пристегивает его ремнем.