Покидая Велкинвильв

Эпилог

— Жизнь на поверхности казалась сложной только поначалу, — Джорлан развел руками, его голос был полон иронии. — Стоит тебе оказаться в Уотердипе, выполнить пару сомнительных поручений — и вот парни из Бреган Д’Эрт уже стоят под твоей дверью, широко улыбаются и делают предложение, от которого невозможно отказаться...

Первое, что я сделал, заработав достаточно денег, это нашел жреца, способного сотворить высшее восстановление. Боль потери была такой сильной, что я готов был поверить, что все пережитое было демоническим безумием, лишь бы она отступила. Но едва стихло последнее слово молитвы Ильматеру, я почувствовал, что мое сердце все еще оплакивает ее. И этой боли нет и не будет конца.

***

Приют святого Лаупсена в Северном Районе Уотердипа привлекал огромное количество нищих и калек, поскольку жрецы Ильматера славились добротой и милосердием, в отличие от жителей Северного Района, которых такое соседство не слишком устраивало. В переулках и подворотнях то и дело можно было заметить бездомных, спящих прямо на грязной мостовой в ожидании очередной подачки. Ну что же, эти отбросы общества теперь месяцами будут питаться на те четыреста пятьдесят золотых, что Джорлан абсолютно напрасно оставил в храме.

Высшее восстановление не помогло. Ничто не поможет. Это не безумие, это то, что люди называют любовью и болезни более мерзкой на свете просто не существует, как не существует и лекарства от нее.

Говорят, любовь побеждает смерть... Чушь! Она превращает жизнь в ад!

Поздним вечером переулки были пустынны, приближалась зима и бездомные спешили укрыться в каналах под городом или жались поближе к приюту в надежде, что сегодня для них хватит места. Избегая света фонарей, Джорлан завернул за первый же дом и понял, что дальше идти просто не может. Он сполз по стене и невидящими глазами уставился в темное небо. Звезд не было видно за грозовыми облаками, но медленно и легко, одна за другой, а затем целым роем с темного неба опускались белые точки и ложились на холодную землю, на одежду, в грязь...

Джорлан ненавидел свои воспоминания, и все же не мог не возвращаться к ним, потому что там остались все, ради чего он жил. Аша не говорила, что снег такой ослепительно-белый. До этого момента он считал, что снег прозрачный, как вода.

«Уснувший под снегом никогда не проснется, — говорила она, зажимая рану в груди. — Такая тихая, красивая, уютная смерть...»

Пожалуй, то, что нужно. Он слишком устал, чтобы продолжать бороться с этой болью и не видит в этом никакого смысла. Пусть все прекратится.

Он закрыл глаза и очень скоро погрузился в глубокий транс.

Через некоторое время из забытья его вырвало странное ощущение, будто кто-то несильно, но настойчиво дергает его за волосы. Не открывая глаз, он потянулся к оружию, намереваясь отрубить наглецу руку. Но первое, что он увидел — маленькие черные от грязи пальцы с полосками земли под ногтями, раз за разом проводившие по пряди его волос.

— Белые-белые, — завороженно повторял детский голос. — Белые-белые.

Сидящее напротив маленькое существо, казалось, целиком состояло из грязных тряпок, намотанных одна поверх другой. Из-под копны спутанных темных (и наверняка кишащих паразитами) волос на него смотрели огромные черные глаза потомка дьяволов.

Тифлинг. В Уотердипе полно таких. Заключая союзы с дьяволами, местные аристократы выбрасывают плоды греха на улицу, не желая, чтобы те оставили пятно на их драгоценной репутации.

Джорлан отпустил рукоять меча и усталость навалилась с новой силой. В следующий раз он выберет место потише и способ расстаться с жизнью побыстрее. Сдохнуть в подворотне рядом с маленьким исчадием... Должно же быть в смерти хоть немного достоинства, если при жизни с этим не повезло.

Он поднял голову, надеясь, что один только вид его лица заставит ребенка бежать без оглядки, но тот застыл и будто прирос к месту.

— Красные, — глядя ему в глаза, сказал ребенок. Распахнув рот от удивления, он обнажил щербатые зубы. — Красиво.

***

— Ну, что сказать, — улыбнулся Джорлан, и за его обычной манерой проступило смущение, — я всегда был падок на комплименты.

Мара улыбнулась. Девочка получила благословение Суни задолго до того, как появилась на пороге ее храма. Сама Мара при виде этого лица не испытывала ничего, кроме страха и отвращения.

— Кроме того, — продолжал он уже серьезнее. — Все в этой паршивой жизни шло не так, как я рассчитывал, но я мог обрести хотя бы часть... того, во что когда-то так слепо поверил. Мне нужна была хоть какая-то надежда. Или хотя бы повод произносить это имя.

«Удел поверженных, последняя нить», — с отвращением говорил он о надежде, но оказавшись по горло в отчаянии, был уже не в силах ею пренебречь. Он отвернулся бы от любого проявления любви, но чистое восхищение ребенка стало тем, что он смог принять. И тем, ради чего он надолго задержался на этом плане.

— Твоя дочь сияет красотой, и она сильнее всех, кого я знаю, — проговорила Мара, вспоминая услышанное, — у нее действительно есть все...

— ...что я потерял, — со вздохом закончил он. — Она была моей радостью, моим утешением, благословением богини... — он кивнул в сторону, туда, где во тьме терялись статуи Суни. — Хотя и не той, от которой я его ждал.

Мара медленно кивнула, раздумывая.

Это не милосердие: он нуждался в девочке ничуть не меньше, чем она в нем. Ей нужен был родитель, ему нужен был смысл жизни. Каждый нашел что искал. Но девочка выросла, еще немного, и отец не будет нужен ей, как прежде. Решит ли она посвятить свою жизнь храму, стать артисткой, пуститься на поиски приключений или завести собственную семью — она не сможет вечно держать в руках его разбитое сердце.

Вот почему он здесь спустя столько лет. Чтобы проститься с надеждой, что бы это ни значило.

Но в состоянии ли он принять правду, какой бы она ни была? То, что его возлюбленная преданно ждет его за завесой смерти, также вероятно, как и то, что ее привязанность и самопожертвование были лишь следствием влияния Лорда Демонов. Слишком многие в Подземье в то время потеряли рассудок. И заставить существо страстно полюбить то, что оно считает отвратительным — жестокая шутка как раз в стиле Бездны.