Полет Беллерофонта.Мегарская псефизма.

Глава 1

«Для человека, что не прочь подумать,

все эти древние истории — лишь сказки».

Еврипид, «Беллерофонт»

Глава 1

От Самоса мы отчалили, как только затихли зимние шторма. Путь домой был недолгим и радостным. Гоплитам на море делать нечего, и я четыре дня наслаждался свежим морским ветром и весенним солнцем, лёжа на палубе. Встречать наш флот, а кораблей в нём было почти полторы сотни, собралась, казалось, вся Аттика. Горожане заполнили улицы и пирсы Пирея. Даже облепили крыши домов. Думаю, их ожидания оправдались. В знак победы над Самосом мы украсили борта блестящими на солнце щитами и яркими тканями. Гоплиты начистили и надели свои доспехи и шлемы, и яркое весеннее солнце весело играло на них, слепя глаза. Когда мы заходили в Зейскую бухту, гребцы завели победный пеан, слаженно гребя всеми рядами под звонкие звуки флейт. Я тоже пел.

Отец и мать встречали меня в порту в сопровождении Морона и Дромона — двух домашних рабов, принёсших целую гору еды. Мать плакала не таясь. Отец улыбался и громко шутил. Я отвечал улыбкой, но от моей улыбки, мне казалось, мать плакала только сильнее, да и отец вскоре перестал балагурить.

— Ты изменился, сынок, — сказал он серьёзно. — Эх, будь проклят Арес.

— Но ты жив, хвала Афине! — добавил уже беззаботно. — И значит, мы будем сегодня пировать! Сегодня мы заколем бычка во славу Зевса и Геры и распечатаем амфору старого критского вина!

Потом добавил, уже беззаботно:

— Но ты жив, хвала Афине! И значит, мы будем сегодня пировать! Сегодня мы заколем бычка во славу Зевса и Геры и распечатаем амфору старого критского вина!

Позже, когда прах павших под Самосом воинов был торжественно погребён в самом почётном месте кладбища на Керамике, Перикл произнёс речь, полную гордости за наш полис и веры в его славное будущее. Речь вызвала бурные восторженные овации афинян. Под эти овации стратег, сойдя с кафедры, пробирался сквозь толпу, а знатные нарядные афинянки надевали на него ленты и венки, чествуя, как олимпийца.

Лишь Эльпиника, знаменитая сестра легендарного Кимона, ничем его не украшала. Эта женщина, давно утратившая молодость, поразила меня грацией богини и исполненной достоинства позой. «Наверное, так выглядит Гера», — подумал я тогда. А Эльпиника обратилась к Периклу по-театральному громко, так, чтобы услышали многие:

— Да, Перикл, твои подвиги достойны этих венков. Ведь раньше граждане Афин гибли в войнах с варварами за свободу Эллады, теперь же гибнут за завоевание союзных эллинских городов.

Перикл был в хорошем настроении и уже знал заносчивый характер Эльпиники, поэтому просто отшутился в ответ. Но, как говорят, муха попала в праздничную похлёбку. Слова Эльпиники достигли своей цели, оставшись маленькими червоточинами сомнения в сознании афинян.

Я услышал эти слова и невольно вздрогнул, вспомнив атаку самосцев на спящий лагерь, казнь Макара, клятву самосцев на баррикадах. «Она права, эта гордая сестра героя, — подумал я, — эллины не должны убивать друг друга». Слова её вонзились в моё сознание глубже, чем я тогда осознавал.

* * *

Странно, но мирная жизнь не принесла мне счастья, хотя, казалось, оно разлито в самом воздухе Афин. Поначалу я не мог найти себе места в доме, где всюду натыкался на слуг. Я уходил за городские стены и долго бродил по окрестным холмам, взяв для вида охотничий лук. Вот только стрелять я не мог.

Но время лечит. А я как будто болел и долго выздоравливал. Постепенно я стал забывать Самос и то, что там происходило. Вернее, научился не вспоминать. Кошмары, которые терзали меня поначалу, уходили. Отец поручил мне вести хозяйство на виноградниках в Марафоне, и я погрузился в заботы, ища забвения в труде.

Я стал ходить к Еврипиду, трагику и другу детства. Его дом стал для меня убежищем. Там, среди свитков стихов и споров о философии, я чувствовал себя живым. Еврипид был умён, весел и проницателен. Однажды, после того как я рассказал ему о том, как выл в чулане Мелисса, он сказал:

— Эвриптолем, ты прошёл через то, что рвёт струны. Но твоя кифара не умолкла.

— Звук стал тише и ниже, и я его почти не слышу, — ответил я с грустной ухмылкой.

— Потому что струны теперь настроены иначе, — заметил он серьёзно. — Это новая гармония. Ищи её, и ты ещё споёшь свою песню.

Его слова я запомнил. И ждал — не зная, чего, но ждал, наверное, того момента, когда струны моей души зазвенят.

Это произошло через пять лет, на Больших Дионисиях. Новая трагедия Еврипида была освистана афинской публикой как безнравственная. В ней Федра, жена Тесея, ложно обвиняя юного пасынка царя в изнасиловании, разрывала по сюжету на себе одежды. Актёр нарушил меру и впал в непристойность, и публика этого не приняла. После представления я пытался утешить Еврипида, объятого отчаянием.

Вдруг подошла девушка лет семнадцати. Густые белокурые волосы красиво собраны в простую причёску. Глаза — голубые, бездонные. Высокая и грациозная, как Афина Лемносская, созданная Фидием. И в её лице было что-то до боли знакомое.

— Еврипид, твои стихи прекрасны, — сказала она. Голос её был чистым и сильным. — Но они не для мужских грубых сердец, привыкших лишь слушать про деяния героев. Прости афинян. Но знай, для афинянок ты — сын Диониса.

Еврипид поднял глаза и улыбнулся ей.

— Спасибо тебе, незнакомка. Твои слова — как лекарство на рваную рану.

— Меня зовут Хлоя, — улыбнулась девушка.

— Хлоя, — повторил Еврипид задумчиво. — Как прекрасную нимфу весны.

Она засмеялась. Сердце моё застучало чаще. Струна в моей душе пронзительно зазвенела. Девушка ушла, оставив свой смех и улыбку в моём сердце. Я смотрел ей вслед. Она шла через толпу, белокурые волосы мелькали среди людей.

— Кто она? — спросил я Еврипида.

— Не знаю. Но если она любит мои стихи, у неё хороший вкус, — ответил он.