Полет птицы

Колыбельная первого света

Время дрогнуло на один вздох, и Атанасия открыла глаза, пробудившись от заклинания.

«Почему стоит мне моргнуть, и я снова оказываюсь в непонятном месте? Может, лучше попробывать вовсе не моргать», – мелькнула мысль.

Перед ней ярко-красный ковёр, тёмное помещение, витражи с узорами, в которых застыли сумерки. Похоже, она вернулась в реальность. А вот и Мирослава.

Она стояла рядом на коленях, как и все прочие. Не ёрзала, не крутила головой, как обычно, а смиренно сложила руки в молитвенном жесте и будто бы полностью погрузилась в молитву.

«Не может быть… Неужели она наконец взялась за ум? Начала молиться, искать просветления? Победила свой черствый и упрямый ум? Да нет же… неужели она не спит?»

Но, взглянув внимательнее, Атанасия поняла — Мирослава всё-таки дремала. К счастью, разбудить её оказалось несложно. Вот только первые слова подруги повергли Атанасию в шок.

— А ты… неужели священный огонь наконец спустился? — пробормотала Мирослава, протирая глаза.

Она огляделась по сторонам. Все стояли на коленях, никто не двигался. Даже Дэнэвере уже давно застыла в своей безупречной осанке, словно каменное изваяние, ожидая, когда же снизойдёт огонь.

— Как это… ещё нет? — шёпотом спросила Мирослава. — Почему Надежда не приходит? Рассвет должен был начаться два часа назад…

Праздник ведь был посвящён радости — рождению новой надежды, посеву урожя, возвращению тепла и света, началу весны. На протяжении почти пятнадцати тысяч лет в Центральный храм огня приходила благая весть с рассветом: священный огонь вернулся и озарил небосвод. Создательница принесла солнце миру, несмотря на сопротивление старшего брата, так говорили предания, и это казалось разумным.

Но если солнце не взойдёт в этот день, значит, благословения на следующий год нет. А значит, и людей ждёт смерть — от холода и голода.

За всю историю ещё не бывало такого. Сегодня же люди стояли на коленях уже несколько часов, молитвы тянулись, а солнце не показывалось. И постепенно в толпе начинал рождаться ропот: тревожные шёпоты перешёптываний, подозрения, будто ветер принёс их прямо с чёрных витражей.

В храме становилось всё тяжелее дышать — напряжение висело в воздухе, будто невидимый дым застилал грудь. Кто-то из паломников сорвался на шёпот:

— Уже два часа… а солнца нет…

Эти слова, как брошенный в воду камень, пустили круги. Шёпот множился, расползался по залу, цепляясь за уши и сердца.

Деневре поднялась с колен. Тёмное одеяние тихо зашуршало по красному ковру, и тишина словно на миг подчинилась ей. Она окинула толпу тяжёлым взглядом и негромко, но так, что каждое слово впивалось в стены, произнесла:

— Тише. Продолжайте молитву. Сомнение — враг веры. Создательница испытывает нас.

Несколько послушников тут же склонили головы, ударяя лбами в пол с отчаянной старательностью. Но не все смогли унять дрожь в руках. Мирослава прикусила губу и, едва слышно, шепнула Атанасии:

— А если… солнце больше не взойдёт?

Атанасия не ответила. В ладонях у неё ещё теплился отзвук жара, того самого, что она держала в своих видениях.

Аноре, склонившись ближе к Деневре, нарушила зыбкое равновесие шёпотом:

— Деневре Делия… что происходит? Почему так тихо?

Деневре не отвела глаз от витража, застывшего в мраке.

— Тишина тоже знак, — произнесла она сухо. — Но знак не всегда добрый.

— Вы хотите сказать… что благословения не будет? — голос Аноре дрогнул, будто стекло под нажимом.

— Я не хочу этого говорить, — резко ответила Деневре. — Но разве ты видишь рассвет?

Аноре сглотнула:

— Люди начнут паниковать, если поймут.

— Поэтому им нельзя понять, — отрезала Деневре. — Пока ещё нет. Мы должны тянуть время.

— Но если солнце не взойдёт — Аноре вцепилась в рукав своей бывшей соученицы.

Деневре медленно повернулась к ней. В её взгляде не было ни капли дрожи:

— Тогда придётся сказать правду. А правда убивает быстрее, чем сама тьма.

В толпе зашевелились. Сначала робкие перешёптывания, потом всё громче:

— Почему темно?

— Сколько ещё ждать?

— Разве обряд не завершён?

— Где рассвет?!

Аноре тревожно склонилась к бывшей соученице:

— Деневре, они начинают сомневаться. Ещё немного — и всё выйдет из-под контроля.

Но Деневре только сжала губы и громко, так, чтобы все услышали:

— Вы молились усердно. Ваши колени знают боль, ваши сердца — ожидание. Но разве Создательница солнца обязана явиться в тот же миг, когда мы зовём?

Как вдруг над потолком вспыхнуло крошечное свечение. Оно отразилось в десятках витражных стёкол, рассыпалось отблесками по мрачным стенам зала. Мирослава, подняв глаза, тихо шепнула Атанасии прямо в ухо:

— Ата, смотри! Бабочка. Почему она светится? Вдруг она принесёт нам огонь? — Мирослава почти не дышала, шепча слова.

Атанасия медленно поднялась с колен, не отвечая. Вокруг всё ещё стояли люди: кто-то в молчаливом оцепенении, кто-то шептался, кто-то тщетно вглядывался в витражи, где, словно в холодных окнах, мерцали равнодушные звёзды. Лишь немногие заметили, что она нарушила обряд, вставая.

И тут из-под свода вспыхнуло крошечное свечение. Оно заскользило по витражным стёклам, отражаясь сотнями искр, и тихо опустилось вниз. Свет оказался крыльями — маленький мотылёк, прозрачный и хрупкий, будто сотканный из живого огня. Он медленно снизился и сел на протянутую длань Атанасии.

Сверкающие крылышки вздрогнули, разметав по залу мягкое тепло, и оно коснулось её дрожащих пальцев, как дыхание камина в холодной комнате. Девочка ощутила, как озябшие руки согрелись.