Полет птицы

Под вуалью безликого света

Поздно ночью, в день самой церемонии, Атанасию разбудили. За окном мягко мерцали звёзды, а луна огромная, бело-серебристая лила на комнату холодный, стеклянный свет. Воздух был неподвижен, как в ожидании чего-то важного.

Слуги, как тени, молча достали её из постели и повели в купель. Но вместо воды в ней было молоко. Аромат густой, тёплый, с едва уловимыми нотами мёда и лепестков роз окутывал всё вокруг, будто прозрачный туман.

Погрузившись, Ати провела пальцами по поверхности, поигрывая с плавающими лепестками.

“Зачем снова?” — мелькнула мысль. Её уже трижды омывали в травах и настоях мяты, лаванды, иссопа. Всё по ритуалу очищения. Но теперь почему-то молоко и мёд. Почему изменили ритуал? Почему именно сегодня?

Под тихое лирическое пение служанок ее омывали маслами и мылом, не произнося ни слова. Их движения были точными и священными. Запах усиливался с каждой минутой от нежного до приторного, от реального до того, что снится.

Сознание то возвращалось, то уплывало. Всё происходящее казалось одновременно и явью, и видением. Когда девушки отвлеклись одна наклонилась за полотенцем, другая поправляла гребни Атанасия осторожно вытянула руку. Вздохнув, попробовала соткать простое заклинание, движение спиралью, чтобы заставить молоко закружиться.

Но ничего. Оно осталось неподвижным.

Ати замерла. Магия исчезла.

Такое возможно только в двух случаях: если нити выцвели после слишком мощного заклинания или если сами Создатели отвернулись, потеряли нити судьбы ребёнка.

Она вспомнила старую легенду: когда младенец только рождался, его выносят под солнечный или лунный свет, чтобы Создатели увидели новую жизнь и благословили её. Но если не успевали ребёнок рос без дара. А ещё если душа омрачена дурманом, болью или ложью, сила может уйти.

“Неужели и со мной так?” — подумала она. “Неужели теперь я просто человек?”

Слуги вынули её из купели, промокнули полотенцами, обернули тонкой тканью и уложили на холодный мраморный стол. Контраст между теплом воздуха и холодом камня заставил тело дрогнуть.

Рядом десятки предметов: кости мелких животных, птичьи перья, сухие травы, кисточки из волос, странные деревянные палочки, тканевые лоскуты всё то, что использовали в обрядах.

Атанасия сидела, подтянув колени к груди, и пыталась собрать мысли.

“Как вернуть силу? Как достучаться до Создателей? Как дать им знать, что я здесь — и что это не моя судьба. Что я ещё живу?”

Она посмотрела вокруг. Пламя факелов не колыхалось. Лунный свет не проникал внутрь будто за окнами небо просто нарисовано. Единственное, что напоминало о времени, маленькие свечи из обломков воска. Каждая горела четыре-пять часа, не больше.

“Всё сделано так, чтобы я не знала, где нахожусь. Чтобы не думала, не сопротивлялась. Только подчинялась.”

— Ишай Лер Шизе, — произнесла служанка шёпотом, и провела кончиками пальцев по мрамору стола.

Она провела рукой по холодному мрамору, обозначая место, и Атанасия подчинилась, хотя сердце болезненно сжалось. В этот миг она поняла всё это похоже на древний обряд представления ребёнка создателям. Когда родители называют дитя по имени, даруя ему душу и судьбу. В культурах, где давали второе имя, произносили его лишь шёпотом так, чтобы только Создатели могли услышать.

Имя связывает человека с плетением, делает его видимым для Создателей. Но теперь она лишена этой связи. Она не может назвать себя. Её имя больше не принадлежит ей. Только другой, произнеся его правильно, сможет вернуть её обратно в круг создателей.

Но кто? Кто осмелится назвать её истинное имя, если даже небесам запрещено обращаться иначе, чем «Ваше высочество» или «Ишаи Лер Шизе»? Может быть, именно так её и потеряли.

Пока в голове путались мысли, служанки в алых одеждах начали наносить на её тело орнаменты.

Они пели. Голоса их тянулись мягко, будто в унисон с биением сердца. Ни одно слово не было знакомо, но звуки резонировали где-то глубоко внутри как колокольный звон под водой.

Первая пером из лебедя, осторожно выводила линии: на лбу полнолуние, вокруг сотни мелких звёзд, будто свет, пойманный в капли росы. Лазурные волны, написанные пигментом из измельчённых камней, охватывали щеки. От ушей до скул тянулись языки алого пламени, выведенные сажей и куркумой; губы и подбородок обвели линией из красной глины. От шеи до ключиц тянулись перья дыхание ветра.

Вторая продолжала орнамент ниже: на груди два вихря, переплетённые в знак соединения стихий, между ними семь узоров солнца; на животе завитки воды и земли, ожог на руке превратился в морскую ракушку. Там, где когда-то была боль, теперь рождалось новое плетение; на ногах тонкие перья, спускающиеся к щиколоткам, а на ступнях лучи солнца, расходящиеся в разные стороны.

Они рисовали до тех пор, пока свечи не потухли и первые лучи рассвета не пробились сквозь белые занавеси. Она больше не чувствовала боли, только лёгкое покалывание будто сама кожа впитывала смысл.

Теперь её усадили. Одна служанка долго вычёсывала волосы, потом разделила их на четыре части и сплела четыре косы, вплетая в каждую по серебряной нити. Вторая наносила на спину орнамент из лилий и переплетённых корней символ связи с землёй и небом.

Когда в комнату заглянуло солнце, белое, как молоко, во дворе уже выстраивались ученики, образуя приветственный коридор. Атанасию одели в лёгкую, почти прозрачную одежду. Она сидела тихо, лишь думая:

сколько из тех, кто пришёл сегодня, понимают, зачем они здесь? Что будет происходить за закрытыми дверями храма, где красный цвет значит радость и жертву, а белый чистоту, весну и смерть?

И чем дольше она смотрела на свой наряд, тем отчётливее понимала: это не свадебное одеяние это иной покров.