Полет птицы

Песнь белого праха

Дверь распахнулась и в зале пел дивный голос, акапелла.

Перешагнув порог, Атанасия подняла взгляд на витраж Енесея, первого из четырёх Создателей. Он величественно возвышался над грешным алтарём, за которым стояла Даме София.

— Поют для меня… украшают это место для меня… А нарядили, изрисовали и пролили кровь для вас. Создатель, скажи, что счастлив. Скажи, что гордишься своими детьми… — шёпотом произнесла Ати.

Двери за её спиной закрылись. Пути назад не осталось. Оглянувшись в крошечную щёлку, она увидела Ярослав всё ещё стоял, потерянный.

Теперь венок из роз и пионов тяжело врезался в голову, впиваясь шипами в кожу. Несколько килограммов распустившихся цветов давили вниз вместе с вуалью.

Заиграла органная музыка и Делия подняла руку, останавливая.

Тонкий свет в туманной дали,

Лепесток, упавший в ручей.

Птица шепчет в ветвях — спали,

Сон хранит тебя, светоч лучей.

Мир ещё не знает беды,

Ветры носят благие следы.

С неё сняли лёгкую пелерину, расшитую перьями и облаками.

Сняли и будто открыли небеса перед ней.

Орган мягко проиграл мелодию, закончив на глубоких басовых нотах.

Атанасия сделала шаг вперёд.

И пламя свечей по углам дрожит,

И зыбко мерцает их золотой свет.

Там, где звёздный узор спит,

Кто-то шагнул — и оттуда ответ:

«Встань, дитя, и иди за мной.

Мир отныне — не мой, не твой…»

Вторыми ушли рукава расшитые, словно из искр пламени, маленькие фейерверки, разлетающиеся при каждом движении. Когда развязала их, Атанасия почувствовала не только холод, знакомый с детства, но и репет огня на кончиках пальцев.

Сдерживая подступающую силу, она подавила в себе эту неукротимую, великую стихию и обратилась к потолку, инкрустированному звёздами и свечами:

Серебро в ладонях моих,

Капли рос поутру — благословение.

Имя твоё звучит в песнопениях,

Тянется в небо, в венке из пионов и роз.

И океан далёкий, зов морей,

Дрожит и струится в груди моей.

Ушла защита воды вместе с певицей с низким, нежным голосом с Атанасии сняли пелерину, что лась, как сама Фримуаре.

Она вновь возобновила шаг под дыхание органа, в такт гулким, будто подземным аккордам.

Сознание помутнело, к горлу подступила тошнота. Прошло уже два часа с того момента, как она переступила порог храма. И всё же она улыбнулась самой себе:

— Молодец… не ожидала от тебя такой выдержки…

Сверкакрылышек. Приведи Уриэль.

Гул шагов — как удары в кровь,

Ветра дыханье — и рвётся любовь.

Слуги зовут тебя к воротам.

Взгляд их мягкий, но странно пуст —

В нём жемчужин и смерти грусть.

Из слов понять легко — она здесь не невеста. Перешагнув через первые четыре ступени она остановилась. Делия помогла снять семь пышных юбок и Атанасия освободилась от всех земных пут.

Её шатало перед глазами поплыли полупрозрачные круги, словно звёзды под водой. Музыка заиграла словно шторм. Шум в ушах то приближался, то уходил, разбивая её волнами и вновь отпуская.

Во время одной из этих звуковых волн, она пошатнулась, почти упав, но Делия подхватила под руки и помогла переступить ещё одну ступень.

Шаг за шагом — по лепесткам,

Ткань белоснежная колыхнётся.

Пыльца золотая на лёгких веках,

Тонкие линии — будто смеёшься.

И взлетают к потолку перламутры.

Видишь ли, небо? Оно горит.

Чуешь ли сердце? Оно стучит.

Под лиричное пение, словно колыбельную, сердце успокоилось. Не звучали больше ни устрашающие ноты нижнего регистра, что напоминали шаги, ни капающая кровь, да, наверное, это кровь. Следы её оставались позади, словно звёзды, словно лучи солнца, покидающие жизнь.

В какой-то момент Атанасия улыбнулась. С неё сняли два пояса: один широкий, вышитый ласточками, рисом и благовониями, второй длинный, плетёный, с подвесками из камней и металлов.

Музыка вновь усилилась. Преодолевая ещё две ступени, Ата не смогла идти сама пришлось снова опереться на Делию.

Стук… как капли, как шаг, как клинок.

Небо рыдает, и гром гремит.

Твой каждый шаг — как последний вздох,

И серп луны над тобой стоит.

Ты слышишь? В песне сквозит укор:

«Не суждён тебе дальний простор…»

Теперь она почти упала на колени от дурноты, от гулких голосов молитвы, от духоты под фатой. Слова, звучащие в песне, были правдой: каждый шаг отдавался болью в коленях, каждая нота приближала к концу. Но всё же суждено ли ей увидеть ещё один рассвет или придёт вечное лето?

На ней осталось только тонкое платье, почти ничего не прикрывающее, и вуаль с венком, тяжелеющая с каждым вдохом.

Преодолевая последнюю ступень, она случайно встретилась взглядом с Дели. В её глазах скорбь и следы слёз, словно она уже знала исход.

«Отчего ты печалишься? — подумала Атанасия, выпрямляясь. — Я спасу всех. Зачем горевать, если другие радуются? Я спасу всех. Я спасу этот мир. Ведь я пророк, что принесёт новый свет на ладонях…»

На Делии была надета алая мантия не простая, а мантия плакальщицы. Так называли сестёр Морены, дочерей Уриэль. Пять сестер, хранительниц перехода.

Они носили ярко-алые одеяния и особые узоры на лице и руках. Они сжигали тела умерших, чтобы души не вернулись обратно. Провожали, но не сохраняли.