Полночь в Майами

Глава 1. Шёлк и серебро

Платье цвета шампанского жмёт под левой подмышкой. Там у меня ножны.

Терплю. Это рабочая одежда — она должна напоминать, что я здесь не отдыхаю.

Бар на Ocean Drive в три ночи — аквариум, в котором забыли поменять воду. Туристы плавают вдоль стойки с открытыми ртами, музыка громче, чем нужно, бармен наливает что-то синее в стаканы, на которые завтра никто не посмотрит. Я сижу в дальнем углу, спиной к стене, в правой руке — бокал с водой, в которую плеснули каплю просекко для запаха.

Третий час я здесь. Третий час я медленно теряю терпение и быстро — каблуки.

Цель появляется в три семнадцать.

Высокий, светлые волосы, белая рубашка с расстёгнутым воротом. Загар равномерный — значит, солярий, не пляж. У живых так не бывает: либо плечи, либо нос, либо неровные руки. У него — фарфор.

Он садится через два стула от меня. Заказывает виски. Не пьёт.

Я роняю салфетку. Наклоняюсь медленно, чтобы ткань платья сделала своё дело. Поднимая, ловлю его взгляд в зеркале за стойкой.

Он улыбается.

Я улыбаюсь ему в ответ — той улыбкой, которую вырабатываешь годами: чуть пьяной, глупой, с намёком на «может быть, ты — то, что мне нужно сегодня».

— Тяжёлая ночь? — спрашивает он. По-английски, с лёгким акцентом. Не американский. Не европейский. Где-то посередине, как у тех, кто слишком много переезжал.

— Длинная, — говорю я.

— Это не одно и то же?

— Длинная — это когда не хочется, чтобы кончилась.

Он берёт свой стакан и пересаживается ближе. Виски остаётся нетронутым.

Я считаю про себя. До трёх. Никто из живых не двигается так — без шума стула, без скрипа ботинок по полу, без выдоха. Он встал и оказался рядом, как будто между «там» и «здесь» не было метров.

Молодой. Лет двадцать, максимум сорок после обращения. Жадный. Уверенный, что я — заработок на вечер.

Хорошо.

— Кира, — говорю я и протягиваю руку.

— Алекс.

Никакой он не Алекс.

Его пальцы холоднее моих градуса на три. Это можно списать на кондиционер в баре, и большинство списывает. У меня нет такой роскоши.

— Ты не пьёшь, — замечаю я, кивая на его виски.

— Я пью медленно.

— А я думала, ты пьёшь что-то другое.

Это была плохая реплика. Я слышу её уже на выдохе и хочу забрать обратно. Но он смеётся — коротко, расслабленно. Принимает за пьяный флирт.

Хорошо. Пусть думает, что я уже на третьем коктейле и завтра меня даже мама не найдёт.

— У тебя интересные серьги, — говорит он.

— Бабушкины.

— Серебряные.

— Угу.

Он чуть отстраняется. Совсем чуть — миллиметр, не больше. Но я замечаю.

Серебро. Старый рефлекс. У молодых он ещё неотточен — они дёргаются, как живые от чужого волоса в супе. Через сто лет научатся держать лицо. Этот не научится.

— Не любишь серебро? — спрашиваю невинно.

— Аллергия.

— Bless you.

Он снова смеётся.

В сумочке у меня — четыре осиновых штифта, узкий клинок и шпилька. Шпилька — серебряная, в волосах. Серьги тоже серебряные, и кольцо на безымянном, и тонкая цепочка на щиколотке. Я хожу, как ходячий рудник. Это часть приманки.

Молодой вампир — это голод. Молодой вампир в Майами в три ночи — это голод плюс самонадеянность. Он не остановится, даже если что-то покажется ему не таким. Он подумает: «справлюсь».

Они всегда так думают.

— Здесь шумно, — говорю я. — Пойдём.

— Куда?

— У меня номер в Setai.

Он поднимает бровь — это его лучший момент за вечер. Почти искренний.

— Setai дорого.

— Я живу один раз.

Я встаю. Каблук немного подворачивается — нарочно. Хватаюсь за его руку. Он держит меня крепко, как держат то, что собираются съесть.

На улице — жара, влажность, запах океана и выхлопа от такси. Пальмы шуршат над головой, неон вывесок размазывает розовое по мокрому асфальту. Где-то впереди по тротуару идёт компания — четверо парней, громкие, в шортах, с открытыми бутылками. Один блюёт в урну. Майами в три ночи.

— Setai в той стороне, — говорит Алекс-не-Алекс.

— Я знаю.

— Ты часто там останавливаешься?

— Когда хочу побыть одна.

— А сейчас не хочешь?

— Сейчас я хочу не быть одна.

Он улыбается этой фразе так, будто я подарила ему ключ от сейфа.

Идти три квартала. Я делаю их на пять минут дольше, чем нужно — потому что пьяные туристки так и ходят. Спотыкаюсь, смеюсь над собой, цепляюсь за его локоть. Он терпит. Он играет хорошо — для молодого. Поддерживает, шутит, наклоняется к уху и шепчет какую-то банальность про звёзды над заливом.

В лобби Setai — мрамор, тиковые панели, ароматизатор с сандалом. Ночная служащая поднимает на меня глаза, узнаёт постоялицу, опускает обратно в экран. Я плачу за этот номер третий день, не появляясь в нём ни разу. Это рабочее место.

Лифт пахнет чужим парфюмом.

— Этаж? — спрашивает Алекс.

— Шестнадцатый.

Двери закрываются. В зеркале лифта — мы. Я и тень рядом со мной, которая отражается чуть бледнее, чем должна. Старый миф наполовину правда: молодые отражаются почти нормально, древние — почти не отражаются вообще. Этот ещё не научился маскироваться.

Он наклоняется и целует меня в шею.

Холодные губы. Лёгкое касание зубов — пробует, не вздрогну ли. Я вздрагиваю. Он ставит галочку.

— Ты дрожишь, — шепчет он.

— Кондиционер.

— Нет.

— Окей. Ты.

Двери открываются.

Номер угловой. Окно во всю стену, под окном — Ocean Drive, неон, чьи-то крики снизу, далёкий бит из клуба напротив. Кровать королевских размеров, белое бельё, на тумбе — нетронутая бутылка просекко, которую сюда поставили в день заезда. Я бросаю клатч на стол. Внутри что-то металлическое стукается о деревянную поверхность.

— Что у тебя там? — спрашивает он.

— Помада.

— Тяжёлая помада.

— Это от Том Форда. Они там, видимо, в металле льют.

Он смеётся.

Я иду к окну. Спиной к нему. Это самый опасный момент любой охоты — момент, когда ты сама себя ставишь под удар. Если он рванётся сейчас, я не успею ничего достать.