Полночный лик

Глава 2. Правила леса

Решение остаться пришло не как озарение, а как холодный, тяжелый камень на дне сознания. Когда они вернулись в районную больницу на утреннюю смену, Настя отчиталась о вызове начальнику смены, сухому и вечно озабоченному отчетностью человеку по фамилии Кротов.
— Орлова, я смотрю, вы вчера за полночь вернулись. Из Заречья? — он щурился, просматривая ее записи.
— Да. Там мужчина с рваной раной. От госпитализации отказался.
— Ну и пусть отказывается, — Кротов махнул рукой. — Эти деревенские они как кремний. Упал, говорит, на сук? Значит, на сук. Не лезьте со своим уставом в их монастырь. Заполните акт об отказе, и дело с концом.
Она кивнула, но внутри все переворачивалось. «На сук». Эта ложь резала ее профессиональное самолюбие. Но дело было не только в нем. Дело было в тех глазах, что светились в темноте. В том запахе дичины и грозы. В том чувстве, что за ней приоткрыли дверь в мир, где ее учебники по анатомии и фармакологии были бесполезны.
— Иван Крутилин, — сказала она вслух. — Его рана заживает ненормально быстро. Возможна специфическая инфекция, которую мы не диагностировали. Я хотела бы понаблюдать за ним пару дней. Профилактически.
Кротов посмотрел на нее так, будто она предложила лечить аппендицит заговорами.
— Настя, ты в своем уме? У нас тут грипп, город без врачей, а ты собираешься в глушь к какому-то мужику, который поцарапался? У тебя личный интерес?
Фраза «личный интерес» ударила в самую точку, заставив ее внутренне сжаться.
— Интерес в предотвращении возможной эпидемии неизвестной инфекции, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
В итоге компромисс был найден ценой двух отгулов и обещания быть на связи. Маша, узнав о решении, только покачала головой.
— Насть, это из-за того лесника, да? Высокий, молчаливый, с взглядом, как у загадочного преступника из сериала?
— Не будь идиоткой, — отрезала Настя, собирая в рюкзак минимальный набор медикаментов. — Это профессиональный долг.
— Профессиональный долг — это когда ты берешь с собой антибиотики широкого спектра и противостолбнячную сыворотку, а не когда ты пялишься на местную достопримечательность, — Маша вздохнула, но помогла ей собрать аптечку. — Просто будь осторожна. В этих деревнях свои законы. И свои сумасшедшие.
Через три часа Настя снова выходила из машины на единственной улице Заречья. На этот раз деревня встречала ее иначе. Не спавшая, не испуганная, а наблюдающая. Из-за занавесок на нее смотрели любопытные глаза, старики на завалинке замолкали, провожая ее тяжелыми взглядами. Она была здесь чужой. Белой вороной в медицинском халате.
Ее спасла Ольга, та самая суровая женщина, староста. Она вышла из столовой, что располагалась в самом центре деревни, вытирая руки об фартук.
— Опомнилась? Мужика-то своего добить приехала? — спросила она без предисловий.
— Я хочу проконтролировать его состояние. Чтобы не было осложнений.
Ольга изучающе посмотрела на нее.
— Место для ночлега есть? Или насквозь промокнуть собралась, пока дежурить будешь?
Так Настя оказалась в небольшой, но крепкой избушке на отшибе, почти у самого леса. Раньше тут жил какой-то одинокий охотник, а теперь она пустовала. Пахло старым деревом, сушеными травами и пылью. Зато было чисто и было печь.
— Спасибо, — сказала Настя, ставя рюкзак на грубый деревянный стол.
— Не за что, — буркнула Ольга. — Только правила запомни. После заката — не шляйся по лесу. Не лезь туда, куда не просят. И если услышишь ночью вой… делай вид, что не слышишь. Это не волки.
Настя почувствовала, как по коже пробежали мурашки.
— А что это?
— Леший дурачится, — усмехнулась Ольга, но в ее глазах не было смеха. — Или хозяин леса. У нас тут свои легенды. Старые.
Вечером, разжигая печь, Настя услышала за стеной голоса. Два старика, сидевшие на лавке неподалеку, о чем-то оживленно беседовали. Окно было приоткрыто, и ветер донес обрывки фраз.
— …опять луна на ущербе, скоро полнолуние. Чует он это, Гор-то наш, тяжело ему…
— Да уж… помнишь, в прошлый раз, как его рвало? Еле угомонили. Ольга травы ему носила, отвар особый…
— Не рвало его, дурак, а ломало. Зверь изнутри просится. Шкуру на себе рвет… Говорят, отец его так и сгинул в лесу, в зверином обличье, потому что слаб был духом…
— А этот крепкий. Держится. Но все до поры… Вон, Иван-то чего стоил? Чуть не отдал концы, пока его Гор не нашел…
Настя замерла у печи, не дыша. «Ломало». «Зверь изнутри». «Шкуру на себе рвет». Это были не просто деревенские байки. Это было описание болезни. Странной, необъяснимой болезни, которая поражала их лесника. Игоря. Гора.
Ей нужно было его увидеть.
Она вышла из избы, делая вид, что просто дышит воздухом. Деревня затихала. Дым из труб стелился низко над землей. Она прошлась по краю леса, и вдруг ее нос уловил знакомый, терпкий запах дыма — не печного, а дыма от костра, смешанного с пахучими травами. Полынь, зверобой, еще что-то, чего она не знала.
Она двинулась на запах.
В небольшой ложбинке, скрытой от посторонних глаз старыми елями, горел костер. А перед ним на коленях сидел Игорь. Он был без рубахи, его спина, мощная и покрытая таким же частоколом старых шрамов, что и руки, была обращена к ней. Он сидел неподвижно, его плечи ритмично поднимались и опускались. Он дышал. Но это было не обычное дыхание. Это был ритуал.
Глубокий, медленный вдох, задержка на несколько ударов сердца, и затем долгий, шипящий выдох, будто он выпускал из себя пар. Воздух вокруг него вибрировал. Настя видела, как при каждом вдохе мышцы на его спине напрягались, а шрамы, эти белые полосы на загорелой коже, будто наливались светом. На его запястьях были старые, толстые, как веревки, шрамы — будто его когда-то держали на цепи.
Рядом с ним на разостланной ткани лежали пучки трав, глиняная чаша с дымящимся содержимым и какой-то старый, потемневший от времени деревянный амулет в виде волчьей головы.
Он контролировал это. То, что было внутри него. Силой воли, дыханием, травами. Это было не безумие. Это была дисциплина. Жестокая, изнурительная борьба, которую он вел каждый день.
Она невольно шагнула вперед, и хрустнула ветка.
Он обернулся так быстро, что глаз не успел зафиксировать движение. Его глаза уже не светились, но в них бушевала буря. Гнев, стыд, ярость от того, что его увидели в этот уязвимый миг.
— Что ты здесь делаешь? — его голос прозвучал как удар хлыста.
— Я… я услышала запах дыма. Подумала, что это может быть пожар… — соврала она, чувствуя, как горит лицо.
Он встал. Он был выше ее на целую голову. Его тень накрыла ее с головой.
— Уходи. Сейчас.
— Я врач, Игорь. То, что с тобой происходит… это похоже на болезнь. Может быть, я могу помочь?
Он горько рассмеялся, и в этом смехе не было ни капли веселья.
— Помочь? Ты? Своими таблетками и шприцами? Ты не представляешь, о чем говоришь.
— Тогда объясни мне! — выдохнула она, сама удивляясь своей настойчивости. — Иван не упал на сук. Его кто-то укусил. И это как-то связано с тобой. Я видела твои глаза прошлой ночью.
Его лицо исказилось гримасой боли. Он сделал шаг к ней, и теперь она почувствовала исходящее от него жар, как от раскаленной печи.
— Ты хочешь знать правду? Правда в том, что я — самая большая опасность в этом лесу. И тебе стоит держаться от меня подальше. Пока не стало поздно.
— А если я не хочу? — прошептала она, не отступая.
Они стояли так, лицом к лицу, в свете угасающего костра. Его дыхание все еще было сбитым, из груди вырывалось низкое рычание. Внезапно он схватил ее за руку, выше локтя. Его пальцы обжигали кожу даже через ткань куртки.
— Ты не понимаешь, с чем играешь, — прошипел он.
И в этот момент его собственное тело предало его. Он резко дернулся, застонал и отпустил ее, схватившись за свой бок. Из-под края его штанины она увидела свежую, красную полосу — глубокую царапину, из которой сочилась кровь. Видимо, он получил ее недавно, и теперь, в состоянии стресса, контроль над ней ослаб.
Врач в ней взят верх над испуганной женщиной.
— Ты ранен. Дай я посмотрю.
— Нет! — он отшатнулся. — Не трогай меня!
Но она была уже рядом. Она достала из кармана влажную салфетку-антисептик и перевязочный пакет.
— Сиди. Это приказ врача.
И, к ее удивлению, он подчинился. Он сел на землю, его могучее тело вдруг сникло, выражая полное изнеможение. Она опустилась перед ним на колени и осторожно, профессиональными движениями, обработала царапину на его голени. Рана была глубокой, но, как и у Ивана, уже начинала затягиваться.
Когда ее пальцы коснулись его кожи, она почувствовала не просто жар. Она почувствовала ток, странную вибрацию, будто прикоснулась к работающему трансформатору. По ее руке пробежала волна мурашек, в висках застучало. Это была не метафора. Это была физическая сила, дикая, необузданная энергия, которая бушевала в нем, сдерживаемая лишь силой воли. «Вкус» его силы был горьким, как полынь, и сладким, как дикий мед. Ошеломляющим.
Он замер, не дыша, наблюдая за ней. Его серые глаза были прикованы к ее лицу, и в них читалось недоумение. Никто, кроме Ольги, не решался до него дотрагиваться. Никто не видел его таким — раненым, уставшим, беззащитным.
Она заканчивала накладывать повязку, ее пальцы слегка дрожали. Она подняла на него взгляд и увидела, что его зрачки расширились, поглотив радужку. И в их глубине снова зажегся тот самый, звериный свет. Но на этот раз в нем не было угрозы. Было нечто иное. Голод. Любопытство. Жажда.
— Вот и все, — тихо сказала она, не в силах отвести взгляд. — Должно помочь.
Он медленно, будто во сне, поднял руку и коснулся ее щеки. Его пальцы, грубые и покрытые шрамами, были на удивление нежны. Прикосновение обожгло, но боль была странной, желанной. Весь мир сузился до треска углей, их прерывистого дыхания и этого тихого, интимного контакта.
— Ты… не боишься, — прошептал он, и это был не вопрос, а констатация факта.
Прежде чем она успела ответить, с другой стороны леса раздался протяжный, леденящий душу вой. Не волчий. Более низкий, более мощный, полный боли и ярости. Игорь вздрогнул, как от удара, и его рука резко упала.
Он вскочил на ноги, его лицо исказила маска животного ужаса.
— Нет… — прошептал он, глядя в сторону, откуда донесся вой. — Уже?
Он посмотрел на Настю, и в его глазах была уже не угроза и не жажда, а паника.
— Беги в избу. Закройся. И не выходи до утра. Что бы ты ни слышала.
— Что происходит? — спросила она, поднимаясь.
— Он не один, — бросил он через плечо, уже превращаясь в тень, устремляющуюся в чащу. — В лесу кто-то есть. Кто-то чужой.
И он исчез, а Настя осталась стоять одна в холодных сумерках, с горящей щекой и леденящим душу предчувствием, что правила этой игры только что изменились. Игроков стало больше.