Полночный лик

Глава 3. Разрыв между мирами

Город встретил ее оглушительной тишиной.
Не той благословенной тишиной между вызовами, а густой, давящей, наполненной гулом моторов, отдаленными голосами и мерцанием экранов. Здесь пахло бензином, асфальтом и едкой городской пылью, а не хвоей и дымом. Здесь стены были ровными, а законы — предсказуемыми. Здесь не было места глазам, горящим в ночи, или прикосновениям, от которых по коже бежали мурашки.
Но они были внутри нее.
Образ Игоря преследовал ее с навязчивостью симптома, который не описать в медицинском справочнике. Она ловила себя на том, что в середине разговора с пациентом ее мысли уплывают в ту ложбину с костром, к его спине, покрытой шрамами, к его голосу, грубому и в то же время уязвимому. Она помнила каждый мускул на его лице, каждую зазубренную белую линию на его коже. И то, как ее собственное тело откликалось на его прикосновение — не страхом, а чем-то древним, пробужденным, жаждущим.
Это было невыносимо. Это противоречило всему, чем она была.
— Орлова, ты меня слышишь?
Настя вздрогнула. Перед ней стоял Кротов, и его лицо выражало крайнюю степень раздражения.
— Извините. Повторите, пожалуйста.
— Я говорю, что из-за вашего самовольного десанта в Заречье у нас вчера не хватило машины на вызов в микрорайон «Южный». У пенсионерки с гипертоническим кризом. Чудом обошлось, соседи вызвали. Но если бы что… Отчет. Мне нужен подробный отчет по тому вызову. И объяснительная, почему вы оставались там без санкции.
Он швырнул на стол папку. Рациональная часть Насти, та, что выстроила ее карьеру, знала, что он прав. Она нарушила субординацию, пренебрегла логистикой, поставила под удар репутацию бригады. Но другая часть, та, что только что открылась, язвительно шептала: «А какая разница, если там, в лесу, происходит нечто такое, перед чем твои протоколы — жалкие бумажки?»
— Я заполню, — коротко сказала она, забирая папку.
В ординаторской ее ждала Маша. Лицо подруги было серьезным.
— Насть, что происходит? Ты вернулась оттуда… другой. Ты как во сне. Это тот лесник?
— Нет. То есть да, но не так, как ты думаешь. — Настя села, сжав виски пальцами. — Маш, я видела нечто… Я не могу это объяснить. Его раны… они заживают на глазах. А его глаза…
— Глаза? — Маша присела рядом, ее взгляд стал профессионально-оценивающим. — Настя, ты влюбилась. Это называется химия. Гормоны. У него, наверное, крутой брутальный типаж, ты устала, одинока… Мозг рисует сказку.
— Это не сказка» — резко сказала Настя, и сама удивилась своей горячности. — Это… болезнь. Какая-то генетическая аномалия, недиагностированный синдром. Я должна это изучить.
Маша покачала головой.
— Послушай себя. Ты говоришь как ученый, а глаза у тебя горят как у первокурсницы. Очнись! Ты — один из лучших врачей в нашем отделении. У тебя есть будущее. А там — темный лес, какая-то деревня и мужик со странными шрамами. Что ты там найдешь?
«Себя,» — прошептал внутри нее чей-то голос.
Последующие дни превратились в пытку. Каждый вызов, каждая капельница, каждая кардиограмма напоминали ей о пропасти, легшей между ее миром и тем, загадочным. Она ставила диагнозы, руководствуясь логикой, а ее пальцы все еще помнили жар кожи Игоря и ту странную вибрацию, что шла от него. Она слушала жалобы пациентов на давление и мигрени, а в ушах у нее стоял тот низкий, протяжный вой, от которого стыла кровь.
Она пыталась заглушить это работой. Вызывалась на самые сложные задания, брала двойные смены. Но усталость лишь обостряла ощущение раздвоенности. Она шла по улице и ловила себя на том, что ищет в толпе высокую, широкоплечую фигуру. Она смотрела на луну, все еще ущербную, но набирающую силу, и чувствовала непонятную тревогу, будто внутри у нее тикали часы, отсчитывающие время до чего-то важного.
Ее внутренний конфликт достиг пика ночью, когда она осталась одна в своей тихой, стерильно-чистой квартире. Она стояла перед зеркалом в ванной и смотрела на свое отражение. Настя Орлова, 29 лет. Умное, собранное лицо. Глаза, привыкшие к боли и смерти. Руки, спасающие жизни. Все было на своих местах. Все было правильно.
Но за этим фасадом бушевала буря. Рациональный врач кричал: «Остановись! Это безумие! Ты рискуешь всем — карьерой, репутацией, душевным покоем!»
А что-то другое, темное, дикое, что проросло в ней после той ночи, шептало: «А что такое покой? Это смерть при жизни. А там — жизнь. Настоящая. Страшная. Но жизнь».
Она открыла ноутбук и стала искать. «Быстрое заживление ран», «генетические аномалии», «мифология оборотней». Большинство сайтов были полной ерундой. Но в научных статьях мелькали упоминания о редких синдромах, вызывающих гиперрегенерацию тканей. И везде, во всех культурах, были легенды о людях-зверях. Слишком много, чтобы быть просто вымыслом. Слишком последовательно.
В пятницу вечером она уже не могла бороться с собой. Она поняла, что не может оставаться в этом клетке из бетона и стекла, пока там, в лесу, решается чья-то судьба. Возможно, его судьба.
Она позвонила Маше.
— Я еду в Заречье. На выходные.
В трубке повисло тяжелое молчание.
— Я понимаю. Ты не будешь слушать. Тогда хоть возьми меня с собой.
— Нет. Это… мне нужно быть одной.
— Чтобы изучать его «синдром»? — в голосе Маши снова зазвучала ирония, но теперь в ней была тревога.
— Чтобы помочь, — тихо сказала Настя и положила трубку.
В субботу утром она снова ехала по той же разбитой дороге. На этот раз она вела свою собственную, неказистую машину. На заднем сиденье лежала сумка с медикаментами, перевязочными материалами и портативной лабораторией для забора анализов. Ее алиби было готово: она приехала как волонтер, чтобы оказать медицинскую помощь жителям отдаленной деревни. Благородно. Никто не сможет ее в этом упрекнуть.
Но когда она въехала в Заречье, ее встретила не просто настороженная тишина, а гнетущая, зловещая пустота. На улицах не было ни души. Даже старики не сидели на завалинках. Окна и двери домов были закрыты наглухо. Словно деревня вымерла или затаилась перед лицом неминуемой угрозы.
Она припарковалась у избушки Ольги. Дверь была заперта. Настя обошла дом и замерла.
На пороге ее временного жилища, на грубом деревянном крыльце, лежала туша мертвого волка. Горло его было перегрызено с такой силой, что голова почти отделилась от тела. Шерсть была измазана запекшейся кровью и грязью. Но самое ужасное — на боку зверя был выведен какой-то символ. Не когтями, а чем-то острым, возможно, ножом. Это была перевернутая пентаграмма, окруженная стилизованными каплями.
И это было не ритуальное жертвоприношение. Это было послание.
Предупреждение.
Настя отшатнулась, поднося руку ко рту, чтобы подавить рвотный позыв. Ее сердце бешено колотилось. Она обернулась, чувствуя на себе тысячи невидимых глаз. Деревня молчала.
И в этой тишине она поняла. Она приехала искать ответы, но нашла лишь начало новой, куда более страшной загадки. Кто-то знал, что она вернется. Кто-то оставил ей этот жуткий «подарок».
И этот кто-то наблюдал за ней прямо сейчас.