Полночный лик

Глава 9. Шрам на душе

Легко было сказать «найти его». Сделать это — совсем другое.
Лес, прежде бывший для Насти местом трепетного любопытства, теперь казался враждебным лабиринтом. Каждый шорох, каждый хруст ветки заставлял ее вздрагивать. Она шла, не зная куда, руководствуясь лишь инстинктом и тем чувством глубокой, звериной тоски, что, как ей казалось, она ощущала кожей. Сирены позади умолкли — полиция блокировала дороги, начинался прочес. У нее было немного времени.
Она нашла его в глухом овраге, у небольшого подземного ключа, который местные называли «Горьким родником». Он сидел на корточках, спиной к ней, и смотрел на воду. Его спина, могучая и испещренная шрамами, дышала тяжело и прерывисто. Следы трансформации сошли, но тело было покрыто синяками и свежими ссадинами — физическими отголосками внутреннего катаклизма. Он был в одних порванных штанах, и в его позе читалось такое абсолютное, бездонное отчаяние, что у Насти перехватило дыхание.
— Игорь, — тихо позвала она, не решаясь подойти ближе.
Он не обернулся.
— Уходи. Ты видела. Теперь ты знаешь.
— Я знаю, что ты не дал ему себя тронуть. И что ты остановился, когда я встала на пути. Монстр не остановился бы.
Он горько рассмеялся, и звук этот был похож на треск ломающегося дерева.
— Я разнес полстены. Я видел их лица. Я видел ужас в твоих глазах.
— Во мне не было ужаса! Во мне был страх за тебя!
Он наконец повернулся. Его лицо было серым, глаза — потухшими. В них не было ни злобы, ни ярости. Только пустота, страшнее любого гнева.
— Петя объявил меня в розыск. Как опасного рецидивиста. Виктор и его шакалы теперь имеют официальное разрешение на отстрел «агрессивного хищника». Все кончено, Настя. Ты пыталась. Но ты не можешь вылечить проклятие.
Она подошла к нему, не боясь, и опустилась на колени рядом. Она достала из сумки влажную салфетку и бутылку с водой.
— Дай я посмотрю.
Он не сопротивлялся, когда она осторожно промывала ссадины на его плече и спине. Кожа под ее пальцами была горячей, но уже не обжигающей. Раны затягивались прямо на глазах, но медленнее, чем обычно — стресс и чувство вины, казалось, тормозили его целительные силы.
— Я поговорила с Петей, — тихо сказала она, продолжая свою работу. — Пока он слушал. Я сказала ему, что у тебя редкий гормональный сбой, вызывающий вспышки неконтролируемой агрессии и мышечные спазмы. Что то, что они видят, как «оборотня» — это симптом. Что ты не виноват. И что, если они тебя убьют, это будет убийство больного человека.
Игорь смотрел на нее с немым вопросом.
— И он поверил?
— Он не знает, чему верить. Но он испуган и не хочет крови на своей совести. Я уговорила его дать тебе сутки. Двадцать четыре часа. Если за это время ты не нападешь на людей и мы найдем способ… «взять болезнь под контроль», он отзовет розыск и спустит все на тормозах. Как на несчастный случай.
— Двадцать четыре часа, — он снова горько усмехнулся. — До полной луны осталось меньше. Они не пройдут просто так. Ни Виктор, ни то, что внутри меня.
— Тогда мы найдем способ их пережить, — ее голос прозвучал с несвойственной ей железной решимостью. — Мы вернемся в деревню. Не в твой дом, а в избу Ольги. Она уже ждет.
Ольга встретила их на породе своего дома с лицом, выражавшим скорее усталую решимость, чем страх. В горнице, при тусклом свете керосиновой лампы, их ждали еще двое — древний, сгорбленный старик по имени Ефим, которого Настя видела лишь мельком, и его жена, Матрена, с лицом, испещренным морщинами, как картой.
— Ну что, Гор, допрыгался? — проворчал Ефим, его голос был похож на шелест сухих листьев. — Довыступался перед миром?
— Брось, старик, — отрезала Ольга. — Не для упреков собрались. Садись, Настя. Слушай.
Игорь молча устроился в темном углу, как затравленный зверь. Настя села за стол, чувствуя себя студенткой на самой важной лекции в жизни.
— Болезнь это или проклятие — не нам судить, — начала Ольга. — Но у него есть правила. Как у реки или у огня. Не будешь знать — утонешь или сгоришь.
Ефим вытащил из-за пазухи потрепанную кожаную тетрадь.
— Отец моего деда записывал, — сказал он, кладя ее перед Настей. — Не все, конечно. Многое — из уст в уста. Но основа тут.
Настя с благоговением открыла тетрадь. Страницы были пожелтевшими, чернила выцвели. Но рисунки были четкими — схемы лунных циклов, изображения людей с волчьими головами, странные символы, похожие на те, что она видела на амулете Игоря.
— Сила Зверя идет не от злобы, — голосом, не терпящим возражений, заговорила Матрена. — Она от жизни. Дикой, неукротимой. От крови земли. Гнев, страх, боль — они не управляют ею. Они ее… искрят. Как вода на раскаленные угли. Ты должна понять разницу.
— Как? — спросила Настя, вглядываясь в древние письмена.
— Читай, — коротко сказал Ефим. — Про Род Первый. Про тех, кто заключил Договор с Лесом. Они не были прокляты. Они были избраны. Чтобы быть мостом. Чтобы защищать равновесие. Но люди забыли Договор. И сила, лишенная смысла, стала проклятием. А ее носители — изгоями.
Настя читала, и куски мозаики начинали складываться. Это не была болезнь в ее понимании. Это была наследственная, мистическая аномалия, связанная с определенными местами силы — с этим лесом. Ритуалы, травы, амулеты — это не лечение. Это якоря. Помощь сознанию удержаться в бушующем море инстинктов.
— Вот, — Матрена достала из скрытого кармана своей юбки небольшой мешочек и развязала его. Внутри лежали засушенные травы и несколько мелких, гладких камней странного оттенка. — Это не для него. Для тебя.
— Для меня?
— Чтобы Зверь в нем узнал свою. Чтобы не видел в тебе добычу в час ярости. И чтобы ты чувствовала его состояние, даже когда он сам его не осознает.
Старуха протянула ей мешочек. Настя взяла его. Он был теплым на ощупь и пахнет медом, полынью и… чем-то неуловимо знакомым. Запахом Игоря.
— Спасибо, — прошептала она.
— Не спасибо, — отозвался из угла Игорь. Его голос был тихим, но в нем появилась капля прежней твердости. — Ты все еще можешь уйти. Это твой последний шанс.
Настя посмотрела на него поверх пламени лампы, на его израненное тело и уставшую душу. Она сжала в руке теплый мешочек.
— Мой шанс я уже использовала, — сказала она. — Когда решила остаться.
Она вернулась к тетради. Ей нужно было понять самое главное. Не как сдержать Зверя. А как помочь Человеку внутри него принять эту часть себя. Как снять шрам с души, который был страшнее любых шрамов на теле.
И снаружи, за стенами избы, над лесом медленно, неумолимо, поднималась луна. Почти круглая. Почти полная. Их двадцать четыре часа истекали.