Полночный отель на Каннаме: Мой невыносимый босс

Глава 1

Сеул величественный город, который никогда не спит. Он соткан из неона, амбиций и бессонницы, где каждый квадратный метр стоит целое состояние, а человеческая жизнь порой не стоит и ломаного гроша. Здесь, в самом сердце района Каннам, где стеклянные шпили небоскребов пронзают низкие тучи, время измеряется миллионами вон и биржевыми сводками.

Но у этого сверкающего мира есть изнанка. Тень, которую отбрасывают высотки.

Я поправила воротник своей белоснежной блузки, застегнутой на все пуговицы, а затем провела ладонью по плотной ткани темно-синего жакета. Моя униформа была безупречна, впрочем, как и всегда. Строгий брючный костюм, волосы были туго стянуты на затылке в идеальный пучок, простая заколка без украшений. В моей работе не было места легкомыслию.

Туфли на невысоком каблуке беззвучно ступали по мокрому асфальту. Я свернула с шумного проспекта Тэхеранно, где даже глубокой ночью ездили автомобили премиум-класса, в узкий, неприметный переулок. Звуки мегаполиса остались позади. Воздух здесь был другим — густым, прохладным, он пах старой пылью, влажной землей и едва уловимым ароматом увядших лилий.

В самом конце тупика, скрытое от глаз случайных прохожих оптической иллюзией из кривых зеркал и старых защитных талисманов, возвышалось семиэтажное здание. Архитектура начала двадцатого века: темный кирпич, кованые решетки на окнах, высокие дубовые двери с массивными медными ручками в виде львиных голов.

Над входом тускло мерцала вывеска, написанная изящной вязью: «Элизиум».

Для обычного, живого человека этого здания не существовало, если бы заблудившийся клерк забрел в этот переулок, он бы увидел лишь глухую кирпичную стену с граффити и мусорные баки, но для тех, чьи сердца уже перестали биться, чей путь в этом мире оборвался, но души застряли на обочине вечности, эти двери всегда были открыты.

Я достала из внутреннего кармана жакета старинные карманные часы на серебряной цепочке, потускневший металл холодил кожу. Прозвучал мелодичный щелчок, и крышка откинулась, стрелки на часах показывали ровно полночь.

— Время работы, — тихо произнесла я в пустоту.

Часы в моей руке были не просто механизмом, они были печатью моей судьбы, кармическим долгом, который семья Хван несла уже четвертое поколение. Мой прадед был слишком хитер, а Жнец Смерти — слишком доверчив. Прадед выиграл свою жизнь в кости, но проиграл покой своих потомков и с тех пор женщины нашего рода рождались с проклятием — мы видели тех, кого видеть не должны. И служили им.

Я толкнула тяжелые двери и переступила порог.

Лобби отеля «Элизиум» встретило меня обволакивающей тишиной и великолепием ушедшей эпохи. Пространство утопало в мягком золотистом свете хрустальных люстр, чьи подвески тихо позванивали от несуществующего сквозняка. Пол был выложен шахматной мраморной плиткой, в центре зала располагался массивный диван, обитый бордовым бархатом, а вдоль стен тянулись полки с книгами, страницы которых никто не перелистывал уже много лет.

На первый взгляд, здесь было пусто, но это лишь на первый.

Как только я заняла свое место за стойкой регистрации из красного дерева, пространство вокруг начало оживать. Воздух подернулся рябью, температура в холле резко упала на несколько градусов. Мое дыхание на мгновение вырвалось изо рта легким белым облачком пара.

— Доброй ночи, управляющая Хван, — раздался голос откуда-то сверху.

Господин Ли, призрак портье, материализовался у колонны. На нем была классическая ливрея из тридцатых годов, а сквозь его полупрозрачную грудь можно было разглядеть узор обоев на стене позади него. Мужчина погиб при пожаре в старом здании вокзала почти век назад и с тех пор отказывался уходить, пока не дождется свою невесту. Проблема заключалась в том, что его невеста давно переродилась, но переубеждать упрямого духа было пустой тратой времени.

— Доброй ночи, господин Ли, — кивнула я, включая настольную лампу с зеленым абажуром. — Как прошла дневная смена? Были инциденты?

— Все тихо, управляющая. Солнечный свет слишком резок. Гости предпочитают спать.

Я открыла толстую гостевую книгу в кожаном переплете. Имена в ней появлялись сами собой — чернила проступали на пожелтевших страницах, фиксируя прибытие новых заблудших душ.

Сегодня записей было немного, но мое внимание привлекло одно имя, написанное неровным, дрожащим почерком: Пак Минхо.

Из дальнего угла лобби, где в полумраке скрывался старинный рояль фирмы «Steinway», донеслись робкие, нестройные звуки. Кто-то нажимал на клавиши, но музыка не лилась, она обрывалась, полная боли и незавершенности.

Я вышла из-за стойки и направилась к инструменту.

На банкетке сидел молодой мужчина, его фигура мерцала слабым голубоватым светом, характерным для тех, кто покинул этот мир совсем недавно. Его тонкие, длинные пальцы застыли над клавишами. Голова мужчины была опущена, а плечи вздрагивали, хотя призраки не умеют плакать — у них не осталось слез, только эхо эмоций.

— Господин Пак Минхо? — мой голос прозвучал мягко, но уверенно. За годы работы я научилась говорить с ними так, чтобы не напугать, но и не дать провалиться в истерику загробной тоски.

Мужчина медленно повернул ко мне лицо, на его виске темнело жуткое пятно — след от смертельного удара. Автомобильная авария. Судя по ауре, это случилось не больше недели назад.

— Я... я не могу вспомнить, — прошептал он. — Я готовился к этому концерту три года. Завтра должно было состояться мое дебютное выступление в центре искусств Сеула. Я ехал на репетицию. И потом... визг тормозов и темнота.

Его пальцы в отчаянии ударили по клавишам, издав резкий, диссонирующий аккорд.

— Я не могу уйти, пока не доиграю. Но ноты... они пропали. Я не помню финал.

Мое сердце привычно сжалось. Каждую ночь я видела эту боль. Боль оборванных нитей, несказанных слов, недопетых песен. Это было моей работой — связывать эти нити, чтобы души могли спокойно пересечь реку Сандзу.