Полное ведро неприятностей или молочная ферма попаданки

Глава 4.

Первые лучи солнца, настойчивые, но слабые, словно робкие гости, пробились сквозь бреши в покосившихся ставнях, окрашивая комнату в мутный, сероватый оттенок. Это был свет не надежды, а скорее суровой констатации факта – наступило утро, а вместе с ним и необходимость столкнуться с реальностью. Я резко села в кровати, словно кто-то дернул за веревочку, на миг потерявшись в густом тумане проснувшегося сознания. В голове еще бродили обрывки сна, странные, тревожные видения с говорящими коровами, которые пророчили то ли благоденствие, то ли неминуемую гибель. Предсказания растворились, оставив после себя лишь неприятный привкус тяжести, осознание, что все это – не просто кошмар, который развеется с первыми лучами солнца. Ферма. Говорящая корова… Боже, да что за бред? Старик Степан, ворчливый, угрюмый, будто вылепленный из самой земли. Все это – не дурацкий сон, не плод разыгравшегося воображения, а самая что ни на есть жестокая и нелепая правда. Моя новая жизнь.

В груди заворочалось что-то неприятное, клубок тоски и разочарования. Тяжело вздохнув, я спустила ноги на пол. Холод, пронизывающий, ледяной, словно приветствие от забытых предков, заставил вздрогнуть. Ноги коснулись холодного, скрипучего пола, доски которого стонали под каждым движением, словно жаловались на свою нелегкую судьбу. Поднявшись, я пробежалась взглядом по убогой обстановке. Обшарпанные стены, покрытые какими-то пятнами, словно карта древнего мира. Комод, видавший виды, с облупившейся краской и потемневшими от времени ручками, казался ровесником мамонта. Зеркало… О, это отдельная песнь. Мутное, словно затянутое пеленой забытья, оно отражало лишь бледную тень меня самой, и ту – в искаженном, неприятном виде. Смотреть в него лишний раз не хотелось. Я почувствовала, как поднимается волна отчаяния, удушающая, липкая, словно болото. Но нельзя. Нельзя поддаваться. Это будет поражением, признанием своей слабости. Соберись, тряпка. Нужно что-то делать. Медлить нельзя. Каждая минута промедления – это упущенная возможность, еще один гвоздь в крышку моего новоиспеченного гроба под названием "фермерская жизнь".

На трехногом табурете лежала рубаха. Видимо это Степан впечатлился моим вчерашним внешним видом. Я надела рубаху, которая кололась и от нее хотелось почесаться, и поежилась от холода. Натянув свои брюки и увидев кувшин и таз, умылась, чтобы хоть немного приободриться. Лучше не стало и я вышла на улицу.

Утренний воздух обрушился на меня, резкий и бодрящий, словно ледяной душ. Свежий, прохладный, он нес в себе терпкий запах земли, свежескошенной травы и… навоза. Да, куда ж без него. Буренка, та самая, говорящая, ждала меня возле сарая. Стояла, флегматично пережевывая жвачку и поглядывая на меня своими огромными карими глазами. Рядом возился Степан, как всегда, что-то ворча себе под нос, словно заклинание отгоняющее добрых духов. Он был похож на лешего, вышедшего из леса – корявый, сухой, с косматой бородой и взглядом исподлобья.

– О, явилась, – процедил он сквозь зубы, бросив на меня косой взгляд, полный презрения и нескрываемого злорадства. – А я уж думал, что городские барышни так рано не встают.

Я проигнорировала колкость. Сейчас не время для перепалок, не до выяснения отношений. Нужно работать. Только работа может отвлечь от навязчивых мыслей, только полезное дело может дать хоть какую-то надежду на будущее.

– Покажите, что нужно делать, – сказала я, стараясь говорить спокойно и уверенно. Эта ферма, с полностью ручным трудом разительно отличалась от той механизированной, что была у меня в свое время. Ладно,видимо стоит позабыть о той своей ферме, и смирится, что здесь такого никогда не будет.

Степан, с явной неохотой, кивнул на ведро и присел на маленький одноногий стул для дойки. Движения у него были отработанными, механическими, но неаккуратными. Чувствовалось, что он делает это уже много лет, но без всякой любви и старания. Молоко, казалось, лилось куда попало – на пол, на стены, даже ему в лицо. Буренка стоически терпела это кощунство.

– Так нельзя, – заметила я, вытирая платком забрызганную щеку. – Нужно быть аккуратнее. И чище. Это же для еды.

Он лишь фыркнул в ответ, отвернувшись и сплюнув под ноги. – Больно надо… Ты еще корову доить не умеешь, а туда же, учить вздумала.

Но я настаивала. Объясняла, показывала, как нужно правильно держать вымя, как направлять струю молока, чтобы не проливалось мимо. И, к моему удивлению, старик, хоть и с ворчанием, брюзжа и бурча, начал прислушиваться к моим советам. Видимо, даже у самого закоренелого ворчуна срабатывает инстинкт самосохранения, и он понимает, что с хорошим помощником работать все-таки легче. К концу дойки у него уже довольно неплохо получалось. Мои же руки, правда, устали неимоверно, ныли, словно их выкручивали. Но зато в ведре плескалось душистое, парное молоко. Целое ведро.

– Столько накопилось… – пробормотала я, оглядывая заполненные до краев подойники. – А куда это все? Что вы с ним делаете?

– Да что с ним делать, – пожал плечами Степан, махнув рукой в сторону кустов. – Выливаем. Кому оно тут нужно? В деревне своей коровы у каждого, а в город возить – не на чем, да и себе дороже. К тому же, оно быстро киснет.

Мое сердце сжалось от этой бессмысленной расточительности. Нельзя так. Нельзя позволить этому добру пропадать. Это же настоящее кощунство.

– Это безумие, – воскликнула я, не в силах сдержать возмущения. – Из молока можно делать масло, сыр, творог… Много чего. Нужно что-то придумать. Нельзя просто так выливать.

В этот момент во мне вспыхнул тот самый огонь, который заставил меня в свое время заняться фермерством. Азарт, огонь решимости, желание изменить, улучшить, привести все в божеский вид. Желание доказать себе и всем остальным, что я чего-то стою.