Полоса переменности

Глава 10. Автобус

Карину обнаружил Воробьев, администратор баз данных. Он не обратил бы на ее учетную запись никакого внимания, если бы отчаянно не искал случая выслужиться. Это был ладно сложенный и подтянутый человек, не высокий, но того достаточного среднего роста, который нравится женщинам. Однако лицом он не вышел. Глаза у него были маленькие, глубоко посаженные, нос короткий, приплюснутый и словно вдавленный в середине переносицы, как будто был когда-то сломан. Усы и борода у Воробьева росли жидкими неряшливыми клоками, а щеки покрывали оспины от юношеских угрей. Свое лицо он винил за все, и в особенности за то, что к тридцати четырем годам не слишком высоко взобрался по карьерной лестнице. Он считал, что обязан сделать что-то заметное, чтобы о его внешности забыли и дали повышение. И вот во время регламентных работ Воробьев увидел учетную запись, которая показалась ему странной.

Он долго думал, к кому пойти со своими подозрениями. Правильнее всего было оповестить начальника отдела, но он мог приписать заслугу себе, даже не указав Воробьева в рапорте. Идти же к заместителю начальника управления значило прыгнуть через голову и нажить себе врага. После бессонной ночи колебаний и раздумий Воробьев решил миновать своих начальников вовсе и пойти прямиком в управление безопасности. Он жутко трусил, но понимал, что эти в рапорте его точно упомянут. Сидя в кабинете безопасников, он, слегка заикаясь от волнения и глотая слова, рассказывал:

— Я почему туда полез? Сидельников — ну, вы знаете, из отдела ЖКХ восьмой зоны, пожаловался, что у него база тормозит. Я пошел разбираться, стал логи просматривать. Обычно на них, вы знаете, и внимания не обращаешь, их же тысячи перед глазами маячат. А тут внимательно присмотрелся, и — опа! Что-то знакомое. Думал-думал, потом понял, почему учетка эта мне бросилась в глаза. Я ее как родную раньше знал. Это ж учетка Рубинской лаборатории, колыбельной, я там работал.

Воробьев остановился, обвел взглядом сидевших в кабинете безопасников. Они были спокойны, просто ждали, когда он закончит.

— Вы не в курсе, что ли? — Воробьев пришел в крайнее возбуждение и едва сдерживался. — Рубинской лаборатории нет уже давно. Аллес! Йок! А с ее учеткой кто-то ходит. А прав доступа там, между прочим, было до едрени фени. Он не только у нас в департаменте может шарить, он вообще практически куда угодно — кроме особых уровней секретности.

Тут до них дошло. Все четверо одновременно вскочили со своих мест, один из них взял у Воробьева все данные о странной учетной записи и выставил администратора за дверь. Дело тут же пошло к начальнику управления безопасности, от него — к милиции, где сетевики вычислили IP-адрес и по нему вышли на умный дом.

В департаменте жилищного хозяйства стабильности об этом быстро забыли. Имя Воробьева внесли в соответствующий рапорт, но развития дело, отобранное у местной безопасности соответствующими органами, не получило, и повышения Воробьев так и не дождался. И не узнал, что из-за него умерли два человека: виртуальная Карина и реальная Нина Ивановна, мама известного телеведущего Антона Рубина, на которого Воробьев с таким восторгом смотрел по вечерам.

Камера была четырехместная, тесная, с узким зарешеченным окошком под самым потолком. Стены снизу были выкрашены темно-зеленым, на уровне глаз начиналась побелка. Зданию было не больше пяти лет, но побелка уже стала желтовато-серой, словно дыхание заключенных под стражу женщин было грязным и оседало на стенах. Пахло в СИЗО ужасно, в воздухе висел густой маслянистый запах пота, железа и бинтов, пропитанных кровью и сукровицей. Стены были липкими, словно их постоянно касались руками.

Запах и грязь мучили Полину не больше, чем грубость охранниц и сокамерниц. С ней в камере сидели три крепкие тупые бабы, все за разное, от драки до мелкого воровства, но при всей их непохожести друг на друга они отличались тем, что умели в мельчайших деталях, подробно и нудно обсуждать каждую минуту своей прошлой жизни и скудного тюремного быта. Иногда разговоры повторялись слово в слово и никогда не прекращались. Полина жила, окутанная маслянистым болезненным запахом и тягучими отупляющими разговорами.

Несколько раз ее вызывали на допросы, пытались узнать, кто рассказал ей о местонахождении Сережи. Вернее, от нее ждали подтверждения, что это был Рубин, но Полина, отвернувшись от следователя, говорила в стену:

— Я нашла его сама. Случайно.

Ее оставили в покое на несколько дней, и Полина подумала, что дело дошло до суда, когда надзирательница велела собрать личные вещи и повела ее по длинному узкому коридору во внутренний двор тюрьмы. Однако серая машина с решетками доставила Полину вовсе не к зданию суда, а на заставленный автобусами двор. Милицейский конвой высадил ее и передал под расписку хмурому водителю — худому, сутулому, одетому в теплую фланелевую рубашку и шерстяные штаны с нечетким узором-елочкой. Лицо его было обветрено, от носа к губам шли глубокие складки.

— То сюда их вози, то отсюда, — проворчал водитель, ставя под документом нервную, из мелких букв составленную подпись. — Уже решите с ними окончательно.

— Не твоего ума, — осадил водителя милиционер. — Им там лучше знать.

Милиционеры сели в машину и уехали, водитель ушел за автобус, а Полина осталась стоять посреди пыльного заасфальтированного двора, не понимая, что должна делать.

— Место занимай, чего стоишь, — сказал, выныривая из-за автобуса, водитель. — Ща набегут, займут все хорошие, знаю их. Будешь всю дорогу мучиться. Справа садись, мой тебе совет. Поедем, так солнце слева будет жарить. Поняла?