Поляна белых цветов

Глава 1. Поляна, где умерло лето.

Дорога в Хелли-Вурд упиралась в сопки и умирала. Дальше была только тайга — бескрайняя, темная, равнодушная. Если смотреть на городок с высоты старой водонапорной башни, он казался игрушечным: аккуратные квадраты домов, ниточки заборов, машинки на парковке у супермаркета. Беззащитный макет под стеклянным куполом неба.

Но по ночам, когда ветер спускался с сопок и начинал выть в печных трубах, игрушечность исчезала. Оставалась только тишина. Такая густая, что в ней тонули звуки. Такая тяжелая, что давила на виски.

Дженнифер знала эту тишину лучше всех в городе. Она жила в ней.

Её дом стоял на отшибе, там, где заканчивался асфальт и начинался проселок, уводящий в лес. Белый забор выглядел свежевыкрашенным только издалека. Вблизи на штакетнике проступали темные пятна сырости — следы бесконечных дождей, которые размывали краску, заставляя её течь грязными потёками. Газон она стригла через силу, когда соседи начинали слишком уж откровенно коситься на заросли.

«Им-то какое дело? — думала она, с ненавистью толкая перед собой газонокосилку. — У них свои заборы, свои лужайки, свои идеальные жизни. Пусть и смотрят на свои лужайки».

Качели на крыльце давно проржавели в креплениях и жалобно скрипели даже в безветрие — казалось, на них кто-то сидит невидимый, мерно раскачиваясь в такт её мыслям. А когда ветер усиливался, качели начинали раскачиваться сами, и Дженнифер старалась не смотреть в ту сторону.

Внутри было пусто. Не в смысле мебели — мебель стояла. Диван, на котором отец любил смотреть футбол, продавленный как раз с его стороны. Иногда она садилась в эту ямку, и ей казалось, что она всё ещё чувствует его запах — смесь дешевого одеколона, бензина и табака. Но запах давно выветрился, и осталась только вмятина в старом диване.

Кухонный стол, за которым мама пекла яблочные пироги, теперь был завален счетами и пустыми пузырьками из-под таблеток. В гостиной висели их фотографии, и взгляды с них, казалось, преследовали Джен, куда бы она ни пошла. Она специально повесила одну из маминых фотографий в прихожей, чтобы та «встречала» её, когда она входит. Это должно было утешать. Но чаще всего, входя в сумерках, Джен вздрагивала, ловя на себе знакомый, но такой невозможный теперь взгляд.

Пустота была другой — моральной, и она давила на неё саму. Дом больше не гудел голосами. Телевизор она включала редко, только чтобы создать иллюзию жизни — чтобы соседка, миссис Хейл, не подумала, что она там умерла. Музыку не слушала вовсе. Тишина стала ее постоянным спутником, и иногда в этой тишине начинали шевелиться тени.

Родители разбились два года назад. Скользкая после дождя трасса. Потеря управления. Металл, вмятый в ствол вековой сосны. Все случилось так быстро, что, как сказал следователь, «они даже не поняли».

Дженнифер тогда показалось, что это самая страшная ложь, которую она слышала. Понять — это единственное, что они могли в последнюю секунду. Понять, что сейчас всё кончится. Понять, что они больше никогда не увидят её. Понять, что домой они не вернутся. Она надеялась, что они держались за руки.

Она не поехала на опознание. Не смогла. Вместо этого три недели не выходила из комнаты, пока участковый не выломал дверь, вызванный обеспокоенной соседкой, миссис Хейл. Та уверяла, что от дома разит падалью. Пахло не падалью — пахло потом, страхом и гнилыми продуктами, которые Джен забыла выбросить из холодильника.

Помнится, открыв дверь, он, здоровенный мужик, на секунду растерялся. А потом просто обнял её, прямо так, грязную, нечёсаную, и она впервые за три недели заплакала. Ему, наверное, потом костюм пришлось выбросить.

Месяц в окружной больнице, в палате с зарешеченными окнами. Потом таблетки. Потом долгое, мучительное возвращение в реальность, которая стала чужой. Доктор Грин, пожилой мужчина с глазами, выцветшими, как старые джинсы, говорил ровным, убаюкивающим голосом:

— Посттравматическое расстройство, пограничное состояние, склонность к диссоциации.

Она кивала и думала: «А вы знаете, каково это — чистить зубы утром и понимать, что вам не для кого больше улыбаться? Что зеркало показывает просто лицо. Просто кусок мяса с глазами».

Дженнифер кивала, забирала рецепт и шла в аптеку, считая трещины на асфальте. Под дождём это было делать труднее — лужи скрывали трещины, приходилось угадывать. Восемнадцать трещин до аптеки, двадцать четыре — обратно. Ритуал, который помогал не сойти с ума окончательно. Ритуал, который давал иллюзию контроля.

Таблетки были ее спасением. Спасательным кругом в море липкого, холодного ужаса, который подступал каждое утро. Она принимала их ровно в восемь, записав в телефоне напоминание, потому что если пропустить хотя бы раз... Если пропустить, мир начинал съезжать.

Сначала просто легкая тревога, как царапина где-то под ложечкой. Потом мысли начинали бежать по кругу, как белки в колесе — одна и та же картинка, один и тот же крик, одни и те же пустые глаза. К обеду руки начинали дрожать, а к вечеру тени в углах обретали плоть.

Она знала это состояние. Это была она настоящая — та, что осталась без химической брони. Та, что видела мальчика на опушке. Та, что не могла забыть.

Поэтому она пила таблетки. Каждый день. Чтобы быть «нормальной». Чтобы соседи не шушукались. Чтобы миссис Хейл не вызывала участкового снова. Чтобы жить.

---

Были хорошие дни. Когда таблетки работали идеально, стирая острые углы реальности. Она даже научилась улыбаться — не широко, а так, уголками губ, ровно настолько, чтобы соседи отстали. Стригла газон, смотрела сериалы, где все было понятно и заканчивалось хорошо. В хорошие дни она почти верила, что справится.

А были плохие. Когда забывала выпить.

Они начинались одинаково: с легкого звона в ушах по утрам. Мир сжимался, как шагреневая кожа, до размеров спальни. Темнота за шторами становилась не просто отсутствием света, а субстанцией — вязкой, живой, дышащей. Она заползала в щели, клубилась под кроватью, и Джен поджимала ноги, хотя прекрасно понимала, как это глупо.