Полынь

Полынь

– Ступайте туда, где растёт самая горькая полынь, но обязательно на рассвете, – вещает, страшно сверкая глазами, Марита, а бледная женщина, стоя перед нею на коленях, жадно ловит каждое слово, и смотрела на Мариту как можно смотреть на святую. Хотя прежде кто сказал бы ей, что придётся к самой Марите идти – высмеяла бы!

Все знают – Марита с нечистой силой водится. Сколько ей лет неизвестно. Да только живёт она старухой дольше, чем то приличия позволяют. Ходит быстро, бесшумно, только полы её неизменного чёрного балахона выдают колыханием ткани движение. Волосы густые, хотя и побитые сединой, никогда не собраны…

Водится Марита с нечистой силой и того не скрывает всем видом.

– Соберите полынь, да так собирайте, чтобы роса иссыхала на самих листьях, – поучает Марита, – так оно ценнее будет, вернее.

Но нет надежды бедной женщине. Приходится и на колени встать перед презренной, да взирать как на святую, что от беды защитит.

– А после – сразу ко мне! – голос у Мариты тихий, но страшный. Она каждым словом как будто бы придавливает. Но на дрожь бедной женщины ведьма вдруг улыбается да смягчается, если смягчение ей вовсе доступно: – Не печалься, Кристина, не ты первая, не ты последняя через мои руки идёшь.

Кристине это не утешение. Воспитали её в строгости и в добродетели. Велели на Бога надеяться, да всё как волю Его принимать, а тут не выходит. Мать в ней сдалась, когда дочь её заболела, да на глазах таять начала. Гореть душе? Так пусть! Но дитя не виновато! Пусть живёт, а она уж как-нибудь…

Но колебание велико. Испытывает её Господь, искушает, а она не выдержала, выходит? Понеслась к ведьме, а может как и навредила? Да нет, вроде ходят к ней и другие женщины, кто с печалью, а кто с хворобой. Помогает.

Или нет?

– Ты не бойся, – Марита как мысли читает, – не страшное дело с твоей дочкой. Поправимое. Надо только природу послушать, да к ней обратиться, природа, знаешь, лучше всех исцеляет. А если за душу боишься, так то не грех. И я души твоей не выпью, и Бог не покарает – за дитя ты пришла просить, а не за алчностью. Не бойся, Кристина, а сделай как я велю.

Слова вроде бы добрые, Кристина и верит, и не верит, а отступать всё равно некуда. целитель из города был жесток:

– Помрёт. жар из самой груди идёт, ей и вздохнуть нельзя.

Смотрела прежде Кристина на целителя как на святого, а тут птицей чёрной налетела, кляла его необразованность и злобу – еле оттащили.

– Побойся бога, Кристина! – уговаривали в голос и мать, и тётка. Целитель лишь головой покачал, да ушёл в сочувствии – видел много он горя, да и век был такой горевой. Тихо и поселение, да и город как вымер, радости в нём мало оставалось. А как радоваться, как жить, когда у порога война? И вроде бы оттесняли её, и вроде бы готовились уже к перемирию короли, а люди-то всё там пропадали, за чертою жизни и смерти, в крови тонули.

– У вас ещё будут дети, – тётка гладила по голове Кристину, баюкала её как дитя, – Матео вернётся, скоро уже, слышишь? Станете жить как прежде. Ты ещё молода и он тоже. а здесь… как Бог рассудил, так и будет. с ним спорить не надо – гордыня это.

Мать покивала, а после, когда Кристина укладывалась, сама ей сказала:

– Ты, дочь, помощи не там ищешь. Ступай на край, к самой чаще. Там ещё может будет надежда.

И сама ей дрожащими пальцами своё кольцо отдала как оплату.

А прежде сказал бы кто Кристине, что она ночью тёмной красться будет к той, что с нечистой силой водится? Она не поверила бы. Но ночь вела верно и ровно, не встретился на пути никто, не спросил, не задержал, точно выверен был путь заранее.

***

Марита сидит у зеркала. Волосы седые, а пышны и густы. Колдовство! – тут всякий верно разберёт.

– Масло оливы и розовый перец, – возразит Марита, если кто-то вдруг осмелится ей что-то сказать. Хотя, где же взять такого смельчака? А если и будет такой, станет ли он смелость на какую-то ведьму тратить?

Сидит Марита у зеркала, но не отражение ловит своё, а тень, что от него отойдёт, отделится, вырастет, обретая объём…

– Помоги мне, – просит Марита, – не за себя же прошу! Тут дитя. Невинное дитя! Как не помочь? Как не защитить?

– А что же другие дети? – интересуется тень, и голос её глух и бесцветен, – что же над ними не плачешь? Что же о них не просишь?

Закрывает Марита лицо руками. Укор справедливый, но вина её тут наполовину. Она не может сама предлагать свою помощь – к ней прийти должны. Такое уж наказание. Видеть горе, чувствовать его, растекающееся над миром и не суметь помочь.

Потому что не попросили.

– Ах да, ведь мятежницам не положено право голоса, – тень издевается, тень напоминает о большом промахе той, что когда-то приняла людское имя, стерев своё.

– Помоги мне, дай силы, чтобы я той смогла помочь, – Марита пропускает удар, вернее, укол, он проходит, конечно, касается её жалкой смертной оболочки, прекрасно служащей тюрьмой, но она терпит и не реагирует. – Помоги, чтобы я могла помочь! Дай мне могущества, дай мне исцеление в руки, чтобы сила прошла сквозь меня, чтобы я…

Марита шепчет у зеркала. Бесплотная тень изгибается в отблесках свечи, искажается, но остаётся на месте, но не для того, чтобы слушать, а для того, чтобы видеть как страдает Марита, через которую проходят все слёзы мира – все женские слёзы, все печали о детях, все мольбы, но не к ней обращённые!

И она, обречённая их слышать, не может помочь.

– Помоги…– шепчет Марита и тень пропадает, коротко мигнув в отражении.

Ничего и не было, а что было – привиделось!

***

– Понял? – интересуется Азазель без особой надежды. Нет, жаловаться он не планирует, но всё-таки некоторое утомление и им владеет. Оно, разумеется, понятно – он правая рука Самого, его давний друг ещё до Падения и прочее, прочее, что оставляет на его плечах три тонны ответственности, которую надо распределять между другими демонами из числа новопришедших. Но почему, во имя Тьмы, это, как правило, жуткие болваны? За последнее столетие Азазель вообще потерял веру в тех, кого Сам насмешливо называл «стажёрами», а всё остальное Подземное Царство «уважаемыми коллегами».