Полюбить рогатого

Глава 1 Та, что не должна была выжить

1 мая. Пятница .

Холод разбудил меня раньше будильника. Он всегда справлялся лучше. Я открыла глаза и увидела иней на подушке — тонкий, кружевной, он расходился от того места, где только что лежала моя щека. Красивый. Если не думать о том, что это доказательство моей неправильности.

Было семь утра. За окном серело — май в этом году не торопился теплеть. Наш двор-колодец солнце посещало редко, даже летом, а весной здесь вообще царил вечный сумрак. Я села, потянулась, хрустнула шеей. Иней на подушке уже таял, оставляя мокрое пятно. Я перевернула её сухой стороной вверх. Машинально. Как делала каждое утро последние лет десять.

Мать не должна увидеть.

Я встала, и половицы отозвались знакомым скрипом. Наша квартира была старой, с историей — правда, не нашей историей, а чужих людей, которые жили здесь до нас. Мы въехали, когда мне было пять, и с тех пор ничего не изменилось: та же облезлая краска на стенах, тот же запах сырости из ванной, те же потрескавшиеся рамы. Я подошла к зеркалу. Оно стояло у стены, старое, с мутной амальгамой, и отражало меня не полностью — только до пояса. Пришлось присесть.

Из зеркала глянуло лицо, к которому я так и не привыкла. Чёрные волосы до лопаток — прямые, тяжёлые, они лежали, как мокрая ткань. Бледная кожа. И глаза. Вот что всегда привлекало внимание, если кто-то решался посмотреть на меня дольше секунды. Голубые. Не просто голубые — цвета зимнего моря. Холодные. Глубокие. Иногда мне казалось, что если всмотреться слишком долго, можно увидеть там, на дне, что-то живое. Что-то древнее. Что-то, чему не место в человеческом теле.

Я знала, что это такое. Знала с семи лет. С того дня, когда мать впервые назвала меня подменышем.

— Ты не мой ребёнок, — сказала она тогда. Мы сидели на кухне, и лампочка мигала, потому что контакты отходили. — Твой отец... он не был человеком. Он принёс тебя. Дал мне в руки. И исчез. А силу, которая должна была стать моей, он отдал тебе. Тебе. Новорождённой. Ты забрала то, что принадлежало мне по праву.

Мне было семь. Я не поняла ни слова. Но тон — тон я запомнила навсегда. Так говорят не с ребёнком. Так говорят с вором. С тем, кто украл твою жизнь.

Потом я выросла. И всё поняла.

Я — Хранительница Морозного Льда. Так назвал меня отец. Эти слова я узнала не от матери — она никогда не говорила о моём происхождении подробно. Она только ненавидела. А детали я сложила сама, по крупицам: из снов, из ощущений, из странных слов, которые иногда срывались с её губ, когда она была особенно пьяна.

Хранительница Морозного Льда. Последняя. Мой род истреблён. Моя семья — пепел и лёд. А я живу здесь, в человеческом мире, где магия — это сказка для дураков, и никто не поверит, что девятнадцатилетняя девушка с окраины способна заморозить человека взглядом.

Хотя... насчёт «заморозить» — это преувеличение. Пока что я умела только создавать холод. Иногда — лёд. Тонкий, хрупкий, как стекло. Он появлялся, когда я злилась. Когда боялась. Когда эмоции брали верх. Я не контролировала его. Он контролировал меня.

Я надела джинсы, свитер крупной вязки — чёрный, как почти всё в моём гардеробе. Волосы собрала в хвост. Потом мой взгляд упал на кулон, лежащий на тумбочке у кровати.

Маленький полумесяц. Металл, который никогда не нагревался от кожи. Сколько я его помню, он всегда был холодным. Отец оставил его, когда перенёс меня сюда. Мать говорила об этом скупо, сквозь зубы: «Он дал тебе эту штуку и сказал, что однажды она тебе понадобится». Однажды. Мне было девятнадцать, и «однажды» всё не наступало.

Я взяла кулон в ладонь. Холодный. Как всегда. Надела на шею, спрятала под свитер. Он лёг на грудь привычной тяжестью. Единственное, что у меня было от отца. Единственное, что связывало с миром, откуда я пришла.

Из кухни донёсся звук — мать проснулась.

Я замерла. Прислушалась. Шаги. Тяжёлые, неровные. Она всегда ходила так по утрам, пока не выпьет первую чашку кофе. Или не кофе. В последнее время — чаще не кофе.

Я выдохнула. День начался.