Полюбить себя. Мама (не) в разводе.

Глава 2

Решимость, которую Вика вдохнула в меня вместе с ароматом пирожков, горела внутри, как маленькое, но упрямое пламя. Пирожок мог и подождать.

Отбросив все «а вдруг» и «но», я маршем направилась к шкафу. План был прост и блистателен: найти «то самое» платье. Ту самую черную, бархатную кожу, в которой когда-то жила та, другая Рита — та, что смеялась громко, танцевала до упаду и носила каблуки выше своих амбиций. Один вечер. Всего один вечер, чтобы примерить на себя ее кожу, как костюм.

Я отодвинула серые кардиганы и растянутые джинсы, ставшие униформой моих дней, и там, в самом дальнем углу, словно затаившаяся тень прошлого, висело Оно.

Черное бархатное платье. Облегающее, как вторая кожа, с таким вырезом, что когда-то заставлял мужчин терять дар речи, и с капризной молнией во всю спину, которую я застегивала сама, ловко изогнувшись перед зеркалом с победной ухмылкой.

Я сняла его. Ткань была прохладной и удивительно тяжелой, будто сотканной не из бархата, а из самого времени. Оно пахло не стиральным порошком и не нафталином, а едва уловимыми нотами моих старых духов — чего-то терпкого, пьянящего, и чем-то еще... надеждой. Такой далекой, что до нее уже не дотянуться.

Сердце забилось учащенно, сдавленными ударами, словно просясь на волю. Я сбросила свой поношенный халат — эту броню от быта — и осталась в белье, вдруг остро, почти болезненно ощутив, как изменилось мое тело: мягкие бока, округлившийся после родов живот, бедра, ставшие шире. Энтузиазм дал первую трещину.

Осторожно, как сапер мину, я приложила платье к груди перед зеркалом. Оно показалось до смешного, до унизительно маленьким. Кукольным. «Неужели это когда-то было моим?» — ехидно прошипел внутренний голос.

Но отступать было поздно. Я сделала глубокий вдох, втянула живот так, что закружилась голова, и начала великую битву. Бархат, упрямый и неподатливый, с трудом натягивался на бедра, сопротивляясь, словно живой.

Я подпрыгивала, извивалась, чувствуя, как лицо заливает краска от усилий, а по спине бегут мурашки. Наконец, удалось втиснуться, словно в прокрустово ложе. Оставалась молния. Я завела руку за спину, нащупала крошечный, холодный бегунок и потянула вверх. Со злобным, металлическим скрежетом, цепляясь за каждую петельку, он пополз. Сантиметр. Еще. И застрял. Намертво. Ровно посередине спины, оставив меня в плену у самого прошлого.

Я тянула, дергала, выгибалась перед зеркалом дугой, кожа на спине горела от трения, оставляя красные полосы. Но молния, как последний предатель, не сдвигалась с места.

Я увидела в отражении свое лицо — перекошенное усилием, с растрепанными волосами, прилипшими ко лбу, и... само платье. Оно не просто не сходилось. Оно меня разоблачало. Вместо соблазнительного силуэта в зеркале смотрела на меня незнакомка — с некрасивыми валиками ткани на боках, перетянутым, будто сосиска, животом и безжалостно обнаженными растяжками на бедрах, которые это бархатное чудо когда-то так мило скрывало.

Я сдалась. Руки беспомощно опустились, плетьми. Я просто стояла и смотрела на эту женщину — на свою уставшую, раскрасневшуюся от стыда и борьбы копию, нелепо застрявшую в оболочке чужой, давно прожитой жизни. Это была не сексуальная пантера. Это была пантера, попавшая в капкан. И тихо скулившая от боли.

Я сделала шаг ближе к зеркалу, затаив дыхание, будто приближалась к незнакомке. Но незнакомки не было. Была только я. Настоящая. Без бархатных иллюзий, только в нижнем белье. Я вгляделась в свое лицо: кожа, потерявшая былой тонус, под глазами — вечные синяки бессонных ночей, ставшие частью моего ландшафта.

А потом взгляд, предательски, пополз вниз, и в голове зазвучал тот самый, едкий голос, похожий на Сашин:

«Ну и что, красотка? Добротный мамин зад и животик, который все еще выдает в тебе недавнюю роженицу. Куда подевалась та, гибкая лань?»

Предательские слезы, горячие и соленые, потекли по щекам, оставляя на коже зудящие дорожки. Все эти месяцы я строила из себя несокрушимую крепость, твердила мантры про «все под контролем» и «я справляюсь». А один-единственный кусок бархата, бессловесный и бездушный, обнажил всю мою хрупкость.

Я чувствовала себя уродливой, бесформенной, развалиной. Этот провал вернул меня в тот самый день, в ту самую минуту, когда хлопнула дверь, и я осталась одна.

Мой взгляд, затуманенный слезами, скользнул ниже живота и вдруг зацепился за них. Серебристые, призрачные полоски. Растяжки. Я помнила, как они появились. Сначала — как розовые нити, и я с смесью страха и любопытства водила по ним пальцами, чувствуя, как под кожей бьется новая жизнь. Теперь они были бледными, словно шрамы от давно отгремевшей, но самой главной в моей жизни битвы.

Я медленно, почти с благоговением, провела по ним подушечками пальцев. Кожа там была нежной, словно лепесток, прохладной и гладкой. И сквозь едкую пелену стыда и разочарования прорвалось другое, забытое чувство. Я вспомнила, как Сеня толкался именно в этом месте. Как он ворочался по ночам, не давая мне уснуть, и как я, положив руку на живот, шептала ему что-то нежное. Эти полоски — не уродливые отметины. Это карта. Дорога, по которой он шел ко мне. Молчаливое свидетельство девяти месяцев самого большого чуда в моей жизни.

Злость на себя, едкая и горькая, начала медленно отступать, как морской прилив, обнажая дно. Ее место занимала странная, щемящая нежность. Да, это тело изменилось. Оно стало другим. Оно было домом для моего сына. Оно было его первой вселенной. Оно кормило его, качало, не спало ночами. Оно не могло, не имело права остаться прежним. И требовать от него этого — было самой жестокой неблагодарностью.