Полюбить себя. Мама (не) в разводе.

Глава 3

Он заговорил первым. Его голос был таким, каким должен быть звук в самом дорогом кинотеатре — низким, бархатным, с легкой хрипотцой, которая будто бы намеренно царапала душу. В его тембре чувствовалась не просто вежливость, а теплая, живая улыбка.

— Прочный пол, — произнес он, и самые простые слова вдруг зазвучали как изысканный комплимент. — Но каблуки — его ахиллесова пята.

Мой собственный язык на мгновение онемел, превратившись в ватный и совершенно бесполезный. Мозг, все еще перегруженный адреналином, лихорадочно перебирал варианты: «Боже, это так неловко!», «Спасибо, вы меня спасли!», «Я сейчас умру от стыда!». В итоге из меня вырвалось лишь невнятное:

— Я... спасибо... я не... этот дурацкий каблук...»

Я почувствовала, как по шее и щекам разливается горячая волна румянца, и мысленно благодарила не только сумерки, но и создателя этого платья с глубоким вырезом, отвлекающим, как я надеялась, внимание от моего пунцового лица.

Инстинктивно, чтобы хоть как-то оправдать свою неловкость и отсрочить необходимость снова встретиться с его взглядом, я опустила глаза. И увидела его. Мой бедный, невинный каблук, навеки застрявший в щели между почерневшими от времени досками, как печальный трофей моей неуклюжести. Идеальная метафора всей моей жизни в последнее время.

Мужчина последовал за моим взглядом, и я увидела, как уголок его рта дрогнул.

— Пустяки, — отмахнулся он с такой небрежной легкостью, словно вытаскивал людей из досок крыльца каждые выходные. — Не первый, не последний. Это крыльцо — настоящий охотник за каблуками. Главное, что пилот, судя по всему, не пострадал.

Он назвал меня пилотом.

Это было настолько неожиданно, так изящно и лишено всякого пафоса или фальшивого сочувствия, что я не смогла сдержать короткий, сбивчивый смешок. Улыбка, широкая и неподдельная, сама собой растеклась по моему лицу, сметая остатки стыда и ледяное напряжение.

Я все еще держалась за его руку — уже не потому, что боялась упасть, а потому что это прикосновение вдруг стало единственной осмысленной точкой в хаосе вечера.

Его предплечье под моими пальцами казалось не просто сильным — оно было воплощением спокойной, несуетной силы, которой так катастрофически не хватало в моей жизни последние месяцы.

И в этот миг он был для меня не просто привлекательным незнакомцем. Он был моим спасательным кругом, якорем, единственной скалой в нелепом, но внезапно переставшем быть враждебным море.

— Капитан, тогда уж, — вдруг выдавила я, сама удивившись своей дерзости. Голос все еще дрожал, но в нем послышались нотки, похожие на меня прежнюю. — Если уж на то пошло. Сошедший на берег после долгого плавания.

Его золотистые глаза блеснули с новым интересом. Кажется, игра была принята.

Тишину на крыльце разорвал тихий, почти призрачный хрустальный перезвон у меня в голове. Я вдруг вспомнила — в момент падения из моей расслабленной руки вылетел бокал.

Мой взгляд скользнул вниз, к темным, потрескавшимся доскам, где алым, почти черным рубином сверкали осколки и растекалась клякса виноградного сока.

— Ой, мой сок... — с глупым, иррациональным сожалением выдохнула я, словно это была разбита не стеклянная посуда, а последний амулет, защищавший меня от этого вечера.

— Сок — дело поправимое, — он мягко, но неоспоримо высвободил свою руку из моей цепкой хватки. Его прикосновение исчезло, оставив на коже странное, двойственное ощущение — пустоты и одновременно жгучего воспоминания о тепле. — Сейчас будет новый. Подождешь?

Я лишь молча кивнула, чувствуя, как слова застревают где-то в горле. Он развернулся и скрылся в дверном проеме, растворившись в громком потоке музыки и голосов. И я осталась одна.

Прислонившись спиной к шершавой, прохладной стене дома, я вдруг с абсолютной ясностью осознала, что все мое тело помнит его. На спине, под тонкой тканью платья, и на сгибе локтя все еще горели невидимые отпечатки его ладоней, словно метки, нанесенные невидимыми чернилами.

Я закрыла глаза, откинув голову назад, и мозг, наконец-то оправившись от шока, с бешеной скоростью проиграл все заново, кадр за кадром. Проваливающийся каблук. Ужас свободного падения. И… его руки. Его голос, низкий и спокойный. Его глаза, в которых плавали золотые искры. И где-то глубоко внутри что-то щелкнуло. Едва уловимо, но необратимо.

Стыд и паника начали отступать, как морской отлив, обнажая на песке нечто новое — острое, щекочущее нервы любопытство. И дрожь предвкушения.

Мужчина вернулся так же бесшумно и стремительно, как и ушел. В его длинных пальцах было два полных бокала с темно-рубиновой жидкостью.

— На всякий случай, — его губы тронула та самая, чуть насмешливая, но не обидная улыбка. Он протянул один бокал мне. Наши пальцы едва коснулись — мимолетное, случайное скольжение кожи о кожу. Но его оказалось достаточно, чтобы по моей руке, от запястья до самого плеча, пробежали крошечные, яркие электрические разряды. — Чтобы закрепить успех. Пилот должен быть при своих силах. А то еще какой-нибудь пол подведет.

Я взяла бокал, чувствуя, как прохлада стекла смешивается с внутренним жаром. Подняла его, встречая его взгляд — тот самый, спокойный и изучающий.

И в этот момент, с абсолютной, кристальной ясностью, я поняла: тот вечер, которого я так боялась, тот вечер вынужденной улыбки и тоскливого одиночества в толпе — он закончился. Настоящий вечер, мой вечер, только что начался. И начался он не с падения, а с того, что меня поймали.