Полюбить себя. Мама (не) в разводе.

Глава 4

Я кивнула и переступила порог. Шум, музыка, гам голосов — все это обрушилось на меня с прежней, почти физической силой. Но что-то внутри переключилось. Воздух больше не был густым и удушающим.

Толпа не казалась сплошной враждебной стеной. Я все так же стояла в эпицентре вечеринки, но теперь я не была в ней одинокой, сбитой с толку песчинкой. У меня был... тыл. Прикрытие.

Я сделала несколько неуверенных шагов в сторону зала, внутренне готовясь к тому, что он растворится в толпе, уйдет к своим друзьям, к более веселой и доступной компании.

Но, бросив осторожный, почти крадущийся взгляд через плечо, я увидела — он следует за мной. Не вплотную, не дыша мне в затылок, а на почтительной, но четко ощутимой дистанции, которая одновременно и давала пространство, и создавала невидимую связь. Он был здесь. Рядом.

И когда мой взгляд случайно встретился с его, он не отвел его. Уголки его глаз слегка прищурились в легкой, почти невидимой улыбке, которая была понятнее любых слов. Она словно говорила: «Да, я здесь. И нет, я не собираюсь уходить».

И в этот момент грохочущая музыка, крики и смех внезапно перестали давить на виски, превратившись просто в фон, в декорации для того нового, тихого и пока еще незнакомого диалога, что только что начал свой отсчет между нами.

Мы протиснулись сквозь гомонящую толпу и нашли два свободных места за одним из длинных столов, больше похожих на поляну после пиршества — усыпанных обглоданными косточками, смятыми салфетками и догорающими свечами.

Он опередил меня на секунду, и его рука легким, почти незаметным движением придвинула мой стул, прежде чем я успела сделать это сама.

Этот простой, старомодный жест — не показной, а естественный, как дыхание, — заставил что-то маленькое и теплое сжаться у меня под сердцем.

В этот миг я была не Ритой-мамой, втаскивающей в квартиру коляску и три сумки с продуктами, а просто женщиной. Женщиной, для которой придвигают стул.

Какой-то шумный конкурс с беготней и дикими криками пронесся вихрем мимо нашего стола, но мы его почти не заметили. Мы говорили о книгах. Оказалось, он читает. Не ради галочки, а по-настоящему. Ту самую сложную, многослойную прозу, что заставляет не просто листать страницы, а ломать голову и сверять с собственной жизнью.

Я, затаив дыхание и рискуя показаться претенциозной, призналась, что и сама пишу. Ждала скептической усмешки, снисходительного кивка. Но вместо этого он удивленно поднял брови, а потом его лицо озарила та самая, чуть хитрая улыбка, от которой в животе заплясали бабочки.

— Теперь есть чем похвастаться в приличном обществе, — сказал он, поднимая свой бокал с соком в мою сторону в немом тосте. — Знаком лично с российским талантом. Надеюсь, на первом издании будет автограф? Для коллекции.

Мы обнаружили общие точки там, где я меньше всего ожидала. Оба с одинаковой ностальгией относились к старым черно-белым фильмам, где диалоги значили больше, чем спецэффекты, и с одинаковым презрением — к одному и тому же разрекламированному сериалу.

Поспорили о музыке, и он, понизив голос до конспираторского шепота, признался, что втайне от всех друзей-меломантов обожает русский рок. Я не удержалась и рассмеялась, выдав свою тайную слабость к тому же самому.

И вот я поймала себя на том, что смеюсь. Не вежливо, не для проформы, не потому что надо, а по-настоящему. Звонко и легко, почти по-девичьи.

Я почувствовала, как мои плечи, месяцами бывшие тугой струной стресса, наконец-то разжались и опустились. Спина распрямилась сама собой, без моего волевого усилия. Я не выверяла каждую фразу, не боялась показаться скучной, слишком умной или недостаточно остроумной.

— Знаешь, — сказал он, подперев голову рукой и глядя на меня с той самой хитринкой в золотистых глазах, — а ты очень необычно смеешься. Звонко. Искренне. Прямо как... колокольчики.

И знаешь что? На этот раз его взгляд — прямой, открытый, заинтересованный — не заставил меня съежиться и сделать вид, что я этого не заметила.

Он не показался мне опасным, оценивающим или фальшивым. Он показался... единственно верным. Щекочущим душу и согревающим изнутри одновременно, как первый, робкий луч мартовского солнца, пробивающийся сквозь промерзшее окно.

И я позволила себе просто принять этот комплимент, ощутив, как по щекам разливается легкий, но совершенно искренний, не стыдный румянец. Румянец не смущения, а радости.

Я вдруг осознала, что провела за этим столом больше часа. Целый, полноценный, прожитый не понарошку час. И самое невероятное — мне отчаянно не хотелось, чтобы это заканчивалось.

Не было той привычной, изматывающей тяги свернуться калачиком в тишине своей квартиры, где единственные звуки — это тиканье часов и ровное дыхание Сени. Напротив, внутри щемило любопытство — что он скажет дальше? Какое еще неожиданное признание, какая деталь его биографии выскользнет в следующую минуту?

Его внимание было не просто вежливым киванием. Он задавал вопросы — не шаблонные, а настоящие. О том, почему именно историческая проза, а не современная, о том, что сложнее — выстроить диалог или описать пейзаж, — и слушал ответы, действительно слушал.

Его взгляд не блуждал по залу в поисках кого-то более интересного или доступного. Он был здесь. Полностью. Со мной. И в этом не было ни капли тяжести — одна лишь легкость.