Полюбить себя. Мама (не) в разводе.

Глава 10

Тишина в нашей однокомнатной квартире после того насыщенного дня была обманчивой, хрупкой, как тонкая ледяная корочка на луже. Казалось, еще вчера вечером я перебирала в памяти яркие картинки: как Влад, этот взрослый, рельефный мужчина, с комичной серьезностью втискивал свои длинные ноги в пластиковую машинку в детской игровой, вызывая у меня приступы смеха. А теперь, в три часа ночи, единственным звуком, разрывающим тишину, было тяжелое, с присвистом, дыхание Сени.

Он не плакал. Он хныкал. Тихо, жалобно, прерывисто, и это было в тысячу раз хуже громкого плача. Я лежала с открытыми глазами в полной темноте, спиной к спине чувствуя каждый его вздох, каждый беспокойный поворот. Мой материнский радар, отточенный за год и два месяца его жизни, был взведен на максимум и гудел непрерывной тревогой. Я не спала, я стояла на посту в ночной тишине, где каждый шорох казался громоподобным.

Рука сама собой, будто на автономном питании, легла ему на лоб. Не нужно было никаких градусников — кожа была горячей и сухой, как раскаленный песок. Знакомая, ледяная тревога сжала мне горло, перехватывая дыхание.

— Спи, солнышко, спи, — прошептала я, больше для самоуспокоения, и принялась медленно, ритмично гладить его по спинке через тонкую пижамку.

Он на мгновение затихал, его тельце слегка расслаблялось, а потом снова начинал ворочаться, его маленькое тело было напряжено, наполнено болезненным жаром и несчастьем.

Так мы и провели остаток ночи — в прерывистой, тревожной дремоте, где сон и явь смешивались в один беспокойный клубок. Я просыпалась, вернее, выныривала из забытья, от каждого его шевеления, от каждого кряхтения, каждый раз инстинктивно проверяя ладонью жар. Он не спал по-настоящему, и я — тем более. К утру в голове гудело и стоял тяжелый туман, будто я провела ночь на изнурительной смене, а не в собственной постели.

Утро пришло серое, белесое, безрадостное, словно и оно болело. Сеня проснулся раньше обычного, но не с утренним лепетом и сияющей улыбкой, а с тихим, разбитым стоном.

Он лежал на спине, уставившись в потолок мутными, потухшими глазками, в которых не осталось и следа вчерашнего озорного блеска. Его любимый плюшевый мишка, тот самый, подарок Виктории Сергеевны, валялся рядом, отвергнутый и забытый, но Сеня даже не смотрел в его сторону.

— Сыночек? Солнышко мое? — позвала я, наклоняясь к нему, стараясь вложить в голос всю нежность, на которую была способна.

В ответ он лишь бессильно моргнул, и его губки дрогнули. Мое сердце сжалось и провалилось куда-то в пятки, в холодную пустоту. Я прижалась губами к его макушке, вдыхая знакомый, но теперь горьковатый от болезни запах детских волос. Да, он горел. Теперь уже без всяких сомнений, огнем пылал вся его маленькая жизнь.

Началась знакомая до тошноты, до автоматизма суета. Я, как заведенная марионетка, металась по квартире, пытаясь подавить подкатывающую панику действиями.

«Где градусник? Верхняя полка в ванной, синяя аптечка. Электронный вечно врет, занижает, надо ртутный... Осторожно, стекло!» — мысленно комментировала я свои движения, пытаясь заглушить нарастающий внутренний визг. Холодное стекло термометра, знакомый ритуал... и подтверждение худшего: 38.5. Цифры, от которых кровь стынет.

«Наверное, подхватил что-то в той игровой, — пронеслось в голове, и по телу разлилась беспомощная злость. — Я знала! Я знала, что там все вирусы города!»

Этот банальный, противный вирус был таким обычным и таким страшным одновременно, когда твой ребенок превращался в этот горячий, беспомощный комочек, неспособный даже на улыбку.

Я набрала в тазик прохладной воды, нашла на дне аптечки жаропонижающий сироп с клубничным вкусом, попутно лихорадочно пытаясь вспомнить, когда давала его в прошлый раз.

Внутри все сжалось в один сплошной, ледяной и тяжелый ком.

«Если к девяти не спадёт хотя бы до 38, буду вызывать скорую. Или сначала участкового? Нет, сначала скорую, они хотя бы посмотрят, исключат острое... А вдруг это не просто вирус? Вдруг ангина? Или что-то страшное, о чем я даже не знаю?» — эти мысли бились в висках, как перепуганные птицы об стекло, не находя выхода.

И тут, в звенящей тишине, нарушаемой только хриплым, прерывистым дыханием сына, на меня накатило. Не просто грусть или усталость. Одиночество. Физическое, гнетущее, почти осязаемое чувство пустоты в этих четырех стенах.

После развода с Сашей я привыкла справляться со всем сама: с поломанным краном, с походом в поликлинику в дождь, с тяжелыми сумками из магазина. Но ночь с больным ребенком... Это всегда была особая, тяжелейшая статья.

Раньше можно было толкнуть его в бок и сиплым, сонным голосом сказать: «Саш, кажется, температура, померяй, пожалуйста». И переложить хоть крупицу ответственности, почувствовать плечо.

А теперь некому. Только я, тикающие на кухне часы, сосущее под ложечкой чувство вины и эта всепоглощающая, давящая ответственность за маленькую жизнь.

Рука снова, почти против моей воли, потянулась к телефону, лежавшему на тумбочке. Одним движением, одним сообщением:

«Сеня заболел, мне страшно».

Я могла бы набрать Влада. Он бы выслушал. Возможно, его спокойный, низкий голос унял бы панику. Он мог бы примчаться с тем самым «чудодейственным» сиропом, который сейчас в дефиците во всех аптеках района. Он стал нам так близок за этот короткий срок, он был нашим спасательным кругом в поликлинике и лучшим партнером по строительству башен из «Лего».