Полюбить себя. Мама (не) в разводе.

Глава 11

Сорок минут. Ровно сорок минут я провела в состоянии, пограничном между сном и явью, в странной, опустошенной прострации. Я лежала, уставившись в потолок, и прислушивалась к каждому шороху за дверью, в то время как внутри меня бушевала настоящая гражданская война.

Стыд, едкий и ядовитый, шептал на ухо:

«Ну вот, добилась своего, разжалобила. Теперь он увидит тебя во всей красе: неопрятную, больную, в старой растянутой кофте, в квартире, похожей на помойку после урагана. Увидит и поймет, какую обузу ты на себя взвалил».

А крошечный, но упрямый огонек надежды парировал:

«Ничего он не увидит. Привезет лекарства, поставит на порог и уедет. И слава богу. Так будет лучше для всех».

Когда раздался четкий, уверенный, но негромкий звонок в дверь, я вздрогнула всем телом, будто от выстрела. Сердце заколотилось где-то в горле.

С трудом оторвав голову от мокрой от пота подушки, я поплелась к двери, держась за стены, как заправский моряк в десятибалльный шторм. Ноги были ватными и не слушались, в глазах плясали черные мушки, предвещая очередной приступ головокружения.

Я повернула ручку и открыла.

На пороге, заслонив собой весь унылый, серый свет из окна подъезда, стоял он. Не сказочный принц на белом коне, а самый что ни на есть земной Влад в практичной темной куртке, с лицом человека, который приехал не на свидание, а для выполнения важной миссии.

В каждой его руке болталось по увесистому аптечному пакету, набитому до такой степени, что из-под завязок торчали коробочки.

Его взгляд, быстрый, цепкий и очень внимательный, скользнул по мне с головы до ног — по моим спутанным, собранным в небрежный хвост волосам (последнее мытье которых было в прошлой, здоровой жизни), по лицу, на котором, я не сомневалась, красовались фиолетовые круги под глазами и следы высохших слез, по моей старой, растянутой домашней кофте, которая явно видела лучшие дни и пару стирок назад.

— Рита, — произнес он, и всего одно мое имя в его устах прозвучало не как приговор, а как констатация. Констатация факта, что здесь произошла катастрофа местного масштаба, и он, как служба спасения, прибыл для ее ликвидации.

Не дожидаясь приглашения, он переступил порог, и его присутствие мгновенно заполнило собой все пространство крошечной прихожей. Его взгляд на секунду задержался на апокалиптическом хаосе в моей обычно опрятной квартире — на настоящих горах использованных салфеток, разбросанных игрушках, пустых чашках и тарелках на полу, на общем впечатлении конца света. Но ни один мускул не дрогнул на его лице. Ни единого вопроса, ни одного вздоха или осуждающего взгляда. Вместо этого прозвучал деловой, спокойный и очень конкретный вопрос:

— Какая температура? У тебя и у Сени? Давно мерили?

Пока мой затуманенный мозг пытался сообразить, что вообще сегодня за число и который час, он уже поставил пакеты на единственный свободный угол стола, заваленного лекарствами и детскими вещами.

— Я, кажется, скупил пол аптеки, — сказал он, принимаясь выгружать содержимое. — Фармацевт в итоге спросила, не открываю ли я собственный филиал. Тут и для тебя, и для Сени. Разные жаропонижающие, капли в нос, леденцы от горла, ингалятор на всякий случай, даже какой-то противовирусный порошок, который нужно разводить...

Он снял куртку, аккуратно, не скидывая, а повесил ее на спинку стула (о, чудо! в этом хаосе появился островок порядка!), уверенно прошел на кухню, и я услышала звук бегущей воды — он мыл руки. Не для галочки, быстренько, а тщательно, с мылом, как хирург перед серьезной операцией.

А потом он подошел к дивану, где ворочался и тихо хныкал Сеня. Он присел на корточки рядом, так что его лицо оказалось на одном уровне с лицом моего сына. И его голос, когда он заговорил, стал совсем другим — мягким, бархатным, обволакивающим, полным такой нежности, что у меня снова запершило в горле.

— Ну что, богатырь, врага принимаем? — тихо спросил он, легонько проводя пальцем по Сениной горячей щеке. — Такой славный воин, а тут такой беспорядок. Ничего, сейчас мы с тобой все по полочкам разложим.

Он повернулся ко мне. Я все еще стояла посреди комнаты, прислонившись к дверному косяку, как столб, не в силах пошевелиться, наблюдая за этой сценой словно со стороны.

— Рита, — его тон снова стал командирским, но без капли грубости. С той самой заботливой, но железной интонацией, против которой невозможно было устоять. — Всё. Твоя смена официально окончена. Ты сдала пост. Ложись. Сейчас я всем займусь.

И в тот миг случилось невероятное. Та самая туго натянутая внутренняя пружина, что держала меня все эти бесконечные сутки в состоянии боевой готовности, с громким, почти физически слышным щелчком разжалась.

По всему телу разлилась слабость, но это была не та изматывающая слабость от болезни, а блаженное, долгожданное расслабление. Наконец-то. Наконец-то не я. Не я должна решать, какое лекарство дать первой, не я должна бежать на кухню за водой, не я должна быть сильной, несгибаемой скалой.

Я не стала спорить. Не произнесла свое привычное «нет, я сама». Я просто, как послушная марионетка, с покорностью, которой сама от себя не ожидала, доплелась до дивана и без сил рухнула на него рядом с Сеней, лицом к спинке, свернувшись калачиком.

Я слышала, как Влад шелестит пакетами, звенит стеклянными флаконами, наливает в стакан воду. Все эти звуки доносились до меня приглушенными, будто через толстую стеклянную стену, из другого, чистого, упорядоченного и безопасного измерения.