Полюбить себя. Мама (не) в разводе.

Глава 12

Сознание возвращалось ко мне медленно, нехотя, как поднимающийся со дна океана аквалангист, пробивающийся сквозь толщу мутной воды. И первым, что достигло моих спящих чувств, были не привычные симптомы — не боль в горле, не ломота в мышцах и не тяжесть в голове. Нет. Это были запахи.

Сначала я уловила горьковатый, бодрящий, почти нахальный аромат свежесваренного кофе. Он витал в воздухе, словно боевое знамя, возвещающее о начале нового дня. А под ним, как прочный фундамент, стелился другой — теплый, обволакивающий, по-домашнему уютный запах наваристого куриного бульона.

Я лежала с закрытыми глазами, вдыхая этот спасительный, жизнеутверждающий коктейль, и боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть хрупкое, новорожденное спокойствие, повисшее в воздухе.

Потом до меня дошло: Сеня. Мысль, острая, как игла, пронзила мозг. Я резко, почти судорожно, повернулась, и моя рука наткнулась на маленькое, теплое, безмятежно спящее тельце. Я замерла, прислушиваясь.

Его дыхание было ровным, глубоким и чистым, без того ужасного, леденящего душу присвиста, что мучил его всю ночь. Сердце мое заколотилось. Я медленно, боясь обмануться, прикоснулась губами к его лобику. Он был... прохладным. Влажным и прохладным, как утро после грозы!

Это было маленькое, немое, но такое оглушительное чудо. Чудо, пахнущее кофе, бульоном и тихим триумфом.

Собрав все остатки сил, словно собирая по крупицам рассыпавшееся стекло, я поднялась с дивана, накинула на плечи свой старый, потертый халат и, как настоящая сомнамбула, медленно поплелась на кухню, держась за стену.

И замерла в дверном проеме, не в силах вымолвить ни слова.

Картина, открывшаяся моим глазам, была настолько идиллической, что казалась нарисованной, нереальной, сошедшей со страниц какой-то доброй книги.

На кухне, еще вчера похожей на поле боя, царил образцовый, почти стерильный порядок. Стол, вытертый начисто, сверкал сухой поверхностью. На нем, как по линейке, были аккуратно расставлены в безупречный ряд все наши лекарства, стоял чистый, до блеска натертый стакан с водой и уже ждала моя тарелка с ложкой, лежащей рядом. А у плиты, спиной ко мне, стоял он.

Влад стоял, слегка склонившись над старой кастрюлькой, и негромко помешивал в ней что-то деревянной ложкой. На нем была та же самая темная футболка, что и вчера, только теперь она была изрядно помята, а на спине проступало темное пятно от пота. Его обычно безупречная, коротко стриженная прическа была взъерошена с одной стороны, будто он то и дело проводил по ней рукой. И когда он повернулся, услышав мой шорох, я увидела под его глазами глубокие, почти фиолетовые тени от бессонной ночи, а его веки казались тяжелыми, налитыми свинцом.

Но он улыбался. Незначительной, уставшей, лишенной привычного озорства, но такой невероятно искренней и мягкой улыбкой, от которой у меня снова предательски сжалось горло.

— Доброе утро, — его голос был низким и хриплым от усталости, но в нем не было ни капли раздражения. — Ну как вы, раненые? Температура есть?

Я не смогла ответить. Ни слова, ни звука. Слова застряли у меня где-то глубоко внутри, перекрытые внезапно нахлынувшей волной такой всеобъемлющей, такой бездонной благодарности, что у меня перехватило дыхание.

Я не думала, не анализировала, не пыталась быть сильной или независимой. Ноги сами, повинуясь какому-то древнему, глубинному инстинкту, понесли меня вперед.

Я подошла и просто обняла его. Обняла, прижавшись щекой к его груди, вдохнула сложный запах его кожи — ночной пот, легкий аромат одеколона, который почти выветрился, и едва уловимую ноту кофе — и почувствовала, как все мое тело мелко и беспомощно дрожит.

Мужчина замер на мгновение, всем телом выражая легкий шок, застигнутый врасплох этим порывом. А потом его руки — большие, теплые, сильные — медленно, почти нерешительно, обняли меня в ответ. Одна рука легла мне на спину, ладонью между лопаток, другая — погладила мои спутанные, немытые волосы.

Это было не страстное, не любовное объятие. Это было... утешительное. Поддерживающее. Принимающее. То самое, в котором так отчаянно, до боли, нуждалась моя измученная, одинокая душа.

— Спасибо, — наконец выдохнула я, уткнувшись лицом в мягкую ткань его футболки. Голос мой сорвался на шепот. — Просто... спасибо. За все.

— Пустяки, — он тихо ответил, и я почувствовала, как вибрирует его грудная клетка от этого слова. Его ладонь еще на мгновение задержалась у меня на голове. — Ну что, главнокомандующий, подкрепимся? Армия должна быть накормлена.

Он мягко высвободился из объятий и усадил меня за стол, двигая стул, как настоящий официант в хорошем ресторане. Через минуту он поставил передо мной тарелку с дымящимся, золотистым бульоном.

Он был... ну, скажем так, не самым изысканным блюдом в мире. Довольно прозрачный, с одинокими кружками морковки и несколькими одинокими крупинками перловки, и, кажется, слегка пересоленный.

Но в тот самый момент, для меня, сидящей в старом халате, с трясущимися руками и просветленной душой, не существовало на всей земле ничего вкуснее, ничего целебнее. Это был не просто бульон. Это был акт милосердия, сваренные в нем магия, забота и надежда.

Он сел напротив, отхлебывая свой крепкий черный кофе из простой кружки, и молча наблюдал, как я ем. И я позволяла ему это. Я, всегда старавшаяся все делать сама, всегда ощетинившаяся, как еж, независимая Рита, позволила ему заботиться о себе, позволила ему видеть меня слабой и благодарной.