Полюбить себя. Мама (не) в разводе.

Глава 13

Тишина, наступившая после ухода Влада, была обманчивой и хрупкой, как первый лед на луже. Вроде бы все улеглось: Сеня, наконец-то здоровый, сладко посапывал в своей кроватке, разметав ручки, я допивала остывший чай и в сотый раз прокручивала в голове калейдоскоп последних трех дней — кадр за кадром, слово за словом.

Я ждала. Даже не звонка, а чего-то большего — звука его голоса, того самого, низкого, который сейчас, наверное, был охрипшим от усталости. Ждала, чтобы услышать простое: «Ну как вы там?» и иметь возможность так же просто ответить: «Все хорошо. Спит. Спасибо тебе». Эти слова казались сейчас самым главным заклинанием, способным окончательно изгнать остатки пережитого кошмара.

Но судьба, как всегда, внесла свои коррективы. Вместо Влада на экране моего телефона загорелась улыбающаяся аватарка мамы. Я, кажется, уже физически ощутила ее бодрый, чуть озабоченный голос, которым она неизменно начинала каждый наш разговор.

— Рит, солнышко моё! Как дела? Сенечка как? Не нужна помощь? — её слова полились сплошным потоком, без пауз для ответа. — Может, я приеду, посижу с ним, а ты сходишь куда, развеешься? В кино, что ли...

Она всегда начинала именно так. Ее материнская, вечно включенная тревога была таким же неотъемлемым фоном моей жизни, как заоконный питерский туман и вечно мокрый асфальт.

— Да все хорошо, мам, — автоматически, почти во сне, ответила я, голос все еще сиплый после болезни. — Мы тут... немного переболели, но уже все в порядке, температура спала.

Слово «переболели» выскользнуло само собой, легкое, невесомое, как пух одуванчика. Я сама не придала ему значения. Но на другом конце провода воцарилась такая оглушительная тишина, что я на секунду подумала — разрыв связи. Но нет. Это была та самая, знакомая с детства тишина перед материнским ураганом.

— КАК ПЕРЕБОЛЕЛИ?! — ее голос обрушился на меня настоящей лавиной, от которой я инстинктивно отдернула телефон от уха. Звук был таким пронзительным, что Сеня во сне вздрогнул. — Что значит «переболели»?! Чем? Гриппом? Ангиной? Когда это было?! ПОЧЕМУ ТЫ МНЕ СРАЗУ НЕ ПОЗВОНИЛА?! Я бы мигом примчалась! С работы ушла, на такси, не глядя ни на какие светофоры! Рита, ну как ты могла!

И тут меня накрыло.

Знакомой до тошноты, жгучей и липкой, как смола, волной чувства вины. Да, я привыкла справляться сама. После развода с Сашей этот принцип стал моим вторым именем, моим щитом и моим проклятием одновременно. «Сама справлюсь, не надо никого беспокоить, не маленькая, мама и так одна меня поднимала, хватит с нее».

Мысль позвонить ей, попросить о помощи, даже не мелькнула на горизонте — я была слишком поглощена борьбой за выживание в собственном маленьком аду.

— Мам, ну что ты, успокойся... — попыталась я вставить слово в этот водопад упреков и тревоги, но она уже неслась, как поезд с сорванными тормозами, не слушая и не видя препятствий.

— Все! Я ничего слушать не хочу! — это был уже не вопрос, а материнский указ, отточенный тридцатью годами родительского стажа. — Так, слушай сюда. Собирай Сене вещи. Памперсы, пижамку, его любимого мишку, ту синюю кофту, что я ему в прошлый раз привозила. Я уже выезжаю, забираю его к себе на выходные. Ты должна как следует отдохнуть, выспаться и прийти в себя. Один вечер, два дня! Поняла меня? Никаких возражений!

— Мам, не надо, правда, мы уже в порядке... — попыталась я возразить снова, но мой протест прозвучал до неприличия слабо, немо и неискренне. Потому что глубоко внутри, под этим толстым слоем наведенной вины, поднималось, пробиваясь сквозь него, как росток сквозь асфальт, другое чувство. Дикое, запретное, почти забытое чувство — всепоглощающее, животное ОБЛЕГЧЕНИЕ.

Целые выходные. Одной.

Не вставать по ночам на крик «Ма-ма!». Не готовить три раза в день кашу, которую потом придется отскребать со стен и потолка. Не убирать разбросанные по всей квартире игрушки. Не быть постоянно начеку, не чувствовать себя привязанной к этому маленькому, любимому, но такому требовательному человечку. Просто... быть. Лежать. Молчать. Спать. Спать, не прислушиваясь к каждому шороху. Вытянуться на всей кровати, как в старые, беззаботные времена.

— Хорошо, мам, — сдалась я наконец, и в моем голосе послышалась та самая, выдохнувшая все тревоги, доходящая до костей усталость. — Поезжай. Вещи соберу.

— Вот и умница! — ее тон мгновенно смягчился, стало слышно, как она на ходу хватает ключи, сумку, надевает пальто. — Я через сорок минут, с учетом пробок, буду. Держись, дочка. Все будет хорошо.

Она положила трубку. Я опустила телефон на колени и закрыла глаза. Чувство вины еще копошилось где-то на дне души, как назойливый комар, но его уже затмевала, перекрывала собой все, одна-единственная, оглушительная мысль, от которой закружилась голова и по телу разлилась сладкая, расслабляющая истома.

Два дня. Полное, абсолютное одиночество. Гробовая тишина. И никаких обязательств. Это было похоже на внезапное, ничем не обусловленное помилование, выпавшее прямо с небес.

Мама появилась на пороге ровно через сорок пять минут, как живое воплощение заботы и материнской тревоги. В ее огромной сумке болталась не только баночка домашнего куриного супа, пачка самых дорогих витаминов, но и тот самый решительный, не терпящий возражений взгляд, перед которым я пасовала с детства.

— Ну-ка, дай на вас посмотреть, мои больные! — заявила она, не снимая пальто и не заходя дальше прихожей, и принялась изучать меня с ног до головы, как опытный эксперт по браку, оценивающий степень разрушений. — Бледная, как полотно... глаза впалые, синяки... Ну, хоть румянец появился, не горишь уже. А где мой главный мужчина? Где мой внучек?