Полюбить себя. Мама (не) в разводе.

Глава 16

Я, как завороженная, поплелась за ними, чувствуя, как ноги стали ватными. Они вышли через черный ход в прохладный, колкий ночной воздух, в темный, заваленный ящиками переулок рядом с баром. Сначала они говорили. Тихо, сдавленно. Я не различала слов, стоя в нескольких метрах, только низкий, сдавленный гневный голос Влада, похожий на рычание, и пьяное, бормочущее что-то в ответ бормотание Антона.

Потом Антон что-то крикнул. Что-то короткое, гнусное и оскорбительное, судя по тому, как Влад весь затрясся и отшатнулся, будто его хлестнули по лицу раскаленным прутом. И в следующий миг его сжатый кулак, собравший в себе всю ярость, всю боль и все презрение, со всей силой врезался в лицо бывшего друга.

Это был не удар в пьяной драке, не импульсивный выпад. Это был акт чистого, беспримесного возмездия. Короткий, яростный, невероятно точный и сокрушительный.

Антон с глухим стоном рухнул на мокрый асфальт, но тут же, с пьяным упрямством, попытался подняться, что-то невнятно мыча. Возникла короткая, уродливая, почти животная схватка.

Но Влад был другим. Он не был пьян. Его движения были выверенными, экономичными, лишенными суеты, но наполненными холодной, сконцентрированной силой. Он не избивал, не пытался унизить. Он обезвреживал. Отразил пару беспомощных взмахов, блокировал пьяный выпад, и нанес еще один, контрольный удар — и Антон остался лежать на асфальте, тяжело хрипя и прижимая окровавленную руку к распухшему лицу.

Все кончилось так же внезапно, как и началось. Влад развернулся и пошел ко мне, тяжело дыша. Но дышал он не от усталости, а от сдерживаемой, еще не остывшей ярости, вырывавшейся наружу прерывистыми порывами.

В тусклом свете уличного фонаря, падавшем из-за угла, я увидела темную, почти черную полосу, медленно стекающую от его рассеченной брови по виску. Кровь.

Он подошел вплотную, и я почувствовала исходящий от него жар. Его грудь сильно вздымалась. Он посмотрел на меня, и в его глазах, помимо бушующего гнева, была какая-то щемящая, глубокая боль, будто осколки тех мерзких слов вонзились и в него.

— Он не прав, — хрипло, пробиваясь через сжатые зубы, выдохнул он. Капли крови, алая роса, падали на светлый воротник его когда-то безупречной рубашки, оставляя ржавые подтеки. — Ни в одном слове. Ни в одном, Рита. Ни в одной букве. Он сам это поймет. Чуть позже. Когда протрезвеет и сможет соображать. И он придет к тебе извиняться. Лично.

Он сделал паузу, его взгляд, влажный от боли и гнева, стал еще тверже, почти непробиваемым.

— А ты... ты не прощай его быстро. И не слушай ничьих уговоров. Пусть походит, подумает. Пусть прочувствует всю глубину своего падения. Пусть поймет, насколько сильно, насколько чудовищно он был неправ.

В его словах не было злорадства, не было желания унизить поверженного. Была холодная, железная, непоколебимая уверенность в своей правоте и в моей ценности.

И в тот самый момент, глядя на него — с разбитой бровью, с окровавленным, искаженным болью лицом, но стоящего за меня горой, как неприступная скала, — я с ослепительной ясностью поняла, что слова пьяного дурака, эти ядовитые стрелы, ничего, абсолютно ничего не значили.

А вот эти слова, сказанные сквозь боль, ярость и кровь, эти слова, подкрепленные готовностью биться за мою честь, значили для меня все. Они были сильнее любого признания в любви. Они были доказательством.

Я только молча кивала, чувствуя, как каждая его капля крови говорит громче любых слов. Да, те пьяные оскорбления больно ранили, оставили в душе синяки.

Но сейчас, глядя на него — на его окровавленное лицо, которое он даже не пытался вытереть, будто демонстрируя эти алые полосы как доказательство моей невиновности и его верности, — все мои страхи и сомнения отступили, рассеянные этой жестокой, но такой ясной демонстрацией. Мне стала кристально понятна его позиция. И от этого знания по всему моему телу разливалось теплое, твердое, как гранит, спокойствие.

— Надо обработать рану, — тихо, но уверенно сказала я, доставая из кармана телефон. Пальцы слегка дрожали, но уже не от страха, а от мощного выброса адреналина, все еще бушующего в крови. — Я посмотрю, есть ли рядом аптека.

Мы пошли, не глядя на выходящих из бара друзей и на Игоря, который остался возиться с поникшим Антоном.

По дороге Влад вдруг тихо хмыкнул, и в его голосе, сквозь боль, прозвучали почти мальчишеские, озорные нотки.

— А ты видела, как я его уложил? — спросил он, и в его глазах, несмотря на рассеченную бровь, вспыхнул знакомый озорной огонек. Словно он не участвовал в жестокой драке, а просто удачно сыграл решающий гол в футболе.

— Впервые в жизни вижу такую... техничную и профессиональную драку, — нашлась я в ответ, и сама удивилась, что в такой ситуации могу шутить. Но его настроение было заразительным.

В круглосуточной аптеке с ярким неоновым светом я купила перекись водорода, стерильную вату и упаковку пластырей. Мы присели на холодную каменную лавочку у входа, под светом одинокого фонаря.

Я вскрыла упаковку, смочила вату, и мои пальцы снова предательски затряслись. Я всегда панически боялась вида крови — даже своей, а уж чужой, да еще и у человека, который стал мне так дорог... Я старалась не смотреть на темную, уже подсохшую полосу на его виске, сосредоточившись на самой ранке — неглубокой, но зияющей.