Полюбить себя. Мама (не) в разводе.

Глава 19

Сознание возвращалось ко мне нехотя, пробираясь сквозь густой туман глубокого, редкого для меня сна. Первым чувством стала не осознанность, а легкая, животная паника.

Непонятные очертания, чужой полумрак. Я открыла глаза и увидела над собой не свой потолок с знакомой трещинкой возле люстры, а строгий, идеально ровный потолок с молдингами, подсвеченный приглушенным серым светом, пробивающимся сквозь плотные, дорогие шторы. Где я?

Сердце на секунду замерло, а потом по всему телу разлилась медленная, теплая, стыдливая волна воспоминаний. Они накатывали, как кадры из самого лучшего фильма.

Его квартира. Его берлога. Его забота, материализовавшаяся в виде детской кроватки в углу гостиной. Наш поцелуй на кухне — сладкий, настойчивый и с горьковатым привкусом подгоревшего соте.

Долгий, тихий разговор за травяным чаем, когда мы сидели прямо на полу, прислонившись к его дивану, и его большие, теплые пальцы переплетались с моими, словно искали точку невозврата.

И его голос, тихий и невероятно серьезный, когда он, заметив, что я буквально валюсь с ног, мягко, но не оставляя пространства для возражений, отправил меня спать

«Рита, все. Ты идешь в спальню, к Сене. Спи. Я все приберу, выключу свет».

В квартире царила звенящая, почти невесомая тишина, нарушаемая только ровным, довольным посапыванием Сени в его новой, надежной кроватке. Откуда-то с кухни доносился тихий, почти неслышный, но такой домашний звон посуды. Он уже был на ногах. Как всегда. Тот, кто ушел спать последним, проснулся первым. Мой стойкий оловянный солдатик.

Мне не хотелось двигаться, не хотелось разрушать этот хрупкий пузырь утра. Этот уютный, пахнущий им, кофе и чем-то неуловимо безопасным мирок был таким идеальным, таким далеким от моей привычной реальности с ее вечной спешкой, немытой посудой и тревогами.

Но эта самая реальность в лице Саши уже стучалась в дверь нашего счастья. Мы договорились еще несколько дней назад — сегодня утром он приедет повидаться с сыном. Всего на полчаса, может, чуть больше.

Формальность, обязательство. Но этого клочка времени было достаточно, чтобы своим ледяным дыханием разрушить хрупкое, теплое очарование этого утра.

Собрав волю в кулак, я бесшумно, как вор, выбралась из-под одеяла, все еще хранящего его запах, и принялась собирать наши разбросанные с вечера вещи. Складывала в нашу сумку-зверя Сенины игрушки, его сменную одежду. Каждый предмет был словно гвоздь в крышку гроба этого прекрасного сна.

Сеня, почувствовав движение, поворочался, потянулся, издал нежное кряхтение и открыл глаза. Увидев меня, он улыбнулся своей сияющей, беззубой, абсолютно счастливой улыбкой, не ведающей ни о каких бывших мужьях и сложных взрослых договоренностях. Мое сердце сжалось от щемящей боли.

«Хоть бы это утро никогда не заканчивалось», — прошептало внутри что-то наивное и детское.

Когда я, держа на руках умытого и переодетого Сеню, наконец вышла из комнаты, Влад уже ждал нас на кухне. Он стоял у стола, залитого утренним светом, и на его лице, едва он нас увидел, расцвела такая теплая, такая открытая и беззащитная улыбка, что остатки сна и тревоги как рукой сняло.

— Доброе утро, — сказал он, и его голос был низким, хрипловатым от сна, от этого звука по моей коже пробежали мурашки.

Он легко, привычным жестом, забрал у меня Сеню, подкинул его в воздухе, заставив того заливаться счастливым, заразительным смехом, а потом повернулся ко мне.

Он наклонился и, не говоря ни слова, не спрашивая разрешения, просто и уверенно поцеловал меня в губы. Коротко, но плотно, по-хозяйски, словно ставя точку в начатом вчера и открывая новую страницу. И на моем лице, против моей воли, расплылась глупая, сияющая, до ушей улыбка.

— Садись, — сказал он, уже отпуская меня и усаживая Сеню в его стульчик, который, я заметила, тоже стоял наготове. — Кофе уже готов, а яичница сейчас допрыгнет до идеальной кондиции.

Он приготовил нам простой, но идеальный завтрак — хрустящие тосты, воздушную яичницу-болтунью, свежий творожок для Сени.

Мы сидели за его большим столом, пили ароматный кофе из тяжелых керамических кружек и постоянно переглядывались, словно двое школьников, укравших яблоки из чужого сада и не могущих поверить в свою удачу. Мы делились секретом. Большим, важным, трепетным секретом нашего вчерашнего вечера, этого тихого утра, нашего возможного, такого пугающего и манящего будущего.

И в этих молчаливых взглядах, в этих случайных прикосновениях рук над столом, было больше слов, обещаний и ответов, чем во всех разговорах на свете.

Но над этим идиллическим завтраком, как дамоклов меч, висела одна-единственная мысль, от которой в груди похолодело: «Сколько осталось до звонка Саши?»

Завтрак подошел к концу, и в воздухе повисла неизбежность расставания. Влад, прочитав мои тревожные мысли, даже не спросил. Он просто встал, убрал со стола и твердо заявил:

— Я вас довезу. Не обсуждается.

В машине мы почти не разговаривали. Тишина была не неловкой, а скорее уставшей, насыщенной вчерашними эмоциями и утренней нежностью.

Влад включил ту же музыку, что и вчера, и теперь эти мелодии звучали как саундтрек не к приключению, а к чему-то более важному и постоянному. Несколько раз на светофорах он протягивал руку через разделявшее нас пространство, брал мою ладонь и просто крепко-крепко сжимал ее в своей. Его пальцы были шероховатыми от работы, но прикосновение — безгранично нежным. И в этом простом жесте читалось столько всего: «Я здесь. Я помню. Я не отпущу». И я, чувствуя это, закрывала глаза и почти верила, что так оно и будет.