Полюбить себя. Мама (не) в разводе.

Глава 20

Пронзительный, истеричный плач Сени из спальни не просто врезался в грохот Сашиных криков — он пронзил его, как лезвие раскаленного ножа, разрезая эту уродливую, пьяную ярость.

Это был не каприз, не требование внимания. Это был визг чистого, неосознанного, животного ужаса, вызванного громоподобным, агрессивным, чужим и одновременно знакомым голосом.

Каждый его надрывный всхлип, каждый захлебывающийся вопль отзывался во мне острой, физической болью, разрывая сердце на окровавленные клочья. Мое тело буквально рванулось на звук, повинуясь древнему, неоспоримому инстинкту.

— Сеня! — вырвалось у меня коротко, почти по-звериному, и я попыталась резко рвануться вперед, проскочить мимо этой горой вставшей в прихожей угрозы.

Но Саша грубо, почти не глядя, перегородил мне путь, встав во весь свой немалый рост в узком пространстве коридора, как живой баррикадой. Его дыхание было тяжелым, хрипящим, с присвистом, пахнущим перегаром и злобой.

— Что, испугалась, стерва? — с пьяным, самодовольным удовольствием прошипел он, его мутный взгляд скользнул по моему лицу, искаженному ужасом, и, казалось, он получил от этого садистское наслаждение. — Хоро-ошо! Так тебе и надо, шлюха! Не должна была так себя вести! Совсем распустилась!

Я чувствовала себя загнанной в угол крысой. Острое, тошнотворное бессилие сковало меня по рукам и ногам тяжелыми цепями. Что я могла противопоставить? Как можно защитить своего ребенка от человека, который по закону, на бумаге, имеет на него такие же права, как и ты? Как втолковать пьяному, озверевшему безумцу, что своим рёвом он калечит хрупкую психику собственному сыну, вбивая в нее первые уроки страха и насилия?

— Саша, успокойся, прошу тебя, — голос мой предательски срывался на шепот, я пыталась говорить тихо, умиротворяюще, как укротитель дикого зверя, но получалось лишь жалкое, испуганное шептание, которое тонуло в его хрипе. — Ты пугаешь сына. Он не понимает слов, он просто слышит твой крик, твою злость... и он боится. Он просто боится!

— Я его отец, слышишь?! — рявкнул он в ответ, и его лицо исказилось новой судорогой гнева. Брызги слюны долетели до моего лица, и я невольно отшатнулась. — Я имею полное право! Он мой сын, моя кровь!

Он с силой, без всякого предупреждения, оттолкнул меня плечом, как назойливую ветку. Я отлетела к стене, ударившись локтем о выключатель, и острая, яркая боль пронзила всю руку.

Но это было ничто по сравнению с ледяным ужасом, который сковал меня в следующее же мгновение. Он, не глядя на меня, не обращая внимания на мои слезы и боль, сделал тяжелый, неуверенный шаг в сторону комнаты, откуда продолжал доноситься душераздирающий, все более громкий и испуганный плач моего ребенка.

Он шел к Сене. И между ними больше не было никого.

Что-то внутри меня щелкнуло. Тонкая нить, до последнего удерживавшая страх, оборвалась. Адреналин ударил в голову не волной, а взрывом — горячим, ясным и ослепляющим. Мысли испарились, остался лишь голый, животный инстинкт. Я не думала, не взвешивала — я действовала.

Рывком, на каком-то отчаянном, последнем издыхании сил, я снова бросилась вперед и встала в узком дверном проеме детской, раскинув руки в стороны и вцепившись пальцами в дверные косяки, словно пригвожденная. Я стала живым щитом. Хрупкой, но несокрушимой плотиной, призванной остановить этот пьяный, ядовитый поток.

— Не смей! — мой голос, обычно такой тихий, сорвался на оглушительный, хриплый крик, в котором клокотали и древняя материнская ярость, и леденящее душу отчаяние. — Не смей к нему подходить! Уходи! Сию же минуту, убирайся из моего дома!

— Ты не имеешь права мне указывать! — он пьяно и грубо ткнул пальцем мне прямо в лицо, я почувствовала влажный, липкий запах его кожи, смешанный с тяжелым духом перегара. Его глаза были пусты и безумны. — Это мой сын! Слышишь, мой! Я его отец! Я все могу!

— Нет! — выдохнула я, и в этом слове был весь мой страх, вся боль и вся правда. — Ты не отец. Ты просто пьяное, жалкое чудовище, которое пугает собственного ребенка! Ты ему не нужен!

Моя рука сама, без команды разума, потянулась к карману джинсов, где лежал телефон. Холодный стеклянный прямоугольник стал единственной нитью к реальности, к спасению.

— Я сейчас вызываю полицию, — произнесла я, и голос мой внезапно стал странно ровным и тихим, как перед бурей. — Ты слышишь? Полицию.

Это стало той самой последней каплей, которая переполнила чашу его темного, алкогольного безумия.

Его лицо исказилось так, что стало по-настоящему, физически страшно. Черты заострились, губы оттянулись, обнажив сжатые зубы. Глаза закатились так, что стали видны белки, прорезанные кровавыми прожилками.

— Кого ты вызываешь, а?! Шмара несчастная!

Он резко, с разворота, замахнулся.

Время не просто замедлилось — оно остановилось, распалось на отдельные, жуткие кадры. Я увидела его сжатую в кулак ладонь, огромную, костлявую, летящую в мою сторону с такой силой, что воздух свистнул. Увидела каждую деталь: грязь под ногтями, царапину на костяшках. Я инстинктивно зажмурилась, вжала голову в плечи, но уклониться, отпрыгнуть — не успела. Не было места. Не было времени.

Глухой, влажный, хлесткий удар обжег мне щеку, словно раскаленный прут. Голова с отвратительным хрустом отскочила назад, ударившись затылком о твердый дверной косяк.