Помещица

Глава 6

Я была так сосредоточена на своей боли, что не заметила, как рядом со мной сменилась служанка. Полная женщина, которая часто плакала и причитала, жалея меня, исчезла. Вместо неё за мной начала ухаживать худая старуха, взиравшая на мои страдания с холодным равнодушием.

Её тощие, костлявые руки, однако, оказались куда более умелыми и сильными, чем у прежней сиделки. Она легко, словно я ничего не весила, переворачивала меня каждые пару часов. Ловко, без лишних движений кормила — ложка в рот входила с частотой метронома. Мне приходилось глотать как можно быстрее, чтобы не захлебнуться перетёртыми в пюре овощами или жидкими, разваренными кашами.

Новая сиделка не уговаривала меня принять лекарство. Она вообще никогда не произносила ни слова. Действовала проще: с силой приподнимала меня и безжалостно вливала в рот микстуру, разбавленную в половине стакана воды. Я пыталась оттолкнуть её руки, но быстро поняла: хватка у этой старухи железная. Не факт, что я справилась бы с ней даже будучи здоровой, а сейчас, как ни старалась, так ни разу и не смогла разжать ни одного её пальца. Зато она без стеснения удерживала мои запястья одной рукой, чтобы я не мешала ей делать то, что она задумала.

Все мои попытки заговорить или даже накричать, отстаивая свои границы, игнорировались напрочь. Я чувствовала себя куклой, а не человеком. Пыталась пожаловаться доктору, который по-прежнему приходил ко мне каждый день, но он лишь радостно улыбался и говорил, что Груня — лучшая сиделка, которую он знает.

Как ни странно, рядом с этой жестокой старухой моё выздоровление резко ускорилось. Дней через пять, когда Харита Игнатьевна впервые решила навестить дочь после долгого перерыва, я встретила её сидя на постели. Да, по бокам у меня были подушки, помогавшие держать спину вертикально, но всё же я больше не лежала, расплывшись на простынях, как амёба.

— Дорогая, — матушка смотрела на меня обеспокоенно, — как ты себя чувствуешь?

— Отвратительно, — буркнула я. Груня только что впихнула в меня завтрак, наплевав на отсутствие аппетита и нежелание есть ту клейкую, склизкую бурду, в которую превратилась разваренная в мясном бульоне овсяная каша. Теперь у меня ныли запястья, а желудок казался набитым тяжёлыми камнями. — Эта сиделка — мерзкая, противная старуха, которая не видит во мне человека. Её надо немедленно уволить.

Харита Игнатьевна растерянно моргнула, но ответила:

— Хорошо, дорогая, как скажешь.

Её голос дрогнул, пропустив короткий всхлип. И тут я поняла: она никогда не притворялась, она на самом деле плакала раньше и сейчас еле сдерживала слёзы. Наверное, расстроилась, что не получится выдать меня замуж за Карандышева…

— Дорогая, — голос моей матушки дрожал, — скажи мне, ты помнишь меня?

Теперь растерялась я и ответила немного резко:

— Ну разумеется. Ты моя мать. — Лицо матушки посветлело, на губах появилась робкая улыбка. — Огудалова Харита Игнатьевна, вдова обедневшего дворянина, которая после его смерти оказалась в трудной финансовой ситуации. Ты удачно выдала моих старших сестёр замуж и хотела пристроить меня в жёны Юлию… не помню его отчества… Карандышеву.

Услышав мои слова, Харита Игнатьевна побледнела, перестав дышать. А я продолжала:

— Но я была влюблена в господина Паратова и провела с ним ночь. Утром я окончательно отказала Карандышеву… И тогда он выстрелил в меня из пистолета. А я взяла вину на себя, потому что чувствовала себя виноватой и вообще думала, что после предательства любимого моя жизнь уже не имеет никакого смысла.

Харита Игнатьевна продолжала сидеть ни живая ни мёртвая, прикованная ко мне взглядом, полным отчаяния и обиды.

— Кстати, матушка, а ты знала, что господин Кнуров, который таскается сюда, женат и мечтает сделать меня своей содержанкой? И Васенька Вожеватов тоже тот ещё подлец. Он ведь знал, что Паратов помолвлен, но ничего мне не сказал.

Я говорила и говорила, распаляясь, излагая всю подноготную поступков героев пьесы, в которой оказалась. Не зря готовилась к спектаклю, теперь могла разложить всё по полочкам, обнажить всю неприглядность ситуации, приведшей к трагическому выстрелу.

Матушка прониклась. Слёзы лились из её глаз, собирались на подбородке и капали на судорожно сжатые пальцы, сжимавшие тонкий батистовый платочек, на краю которого были вышиты инициалы А. Е. Б.

Я отчётливо различала эти буквы, но мне и в голову не пришло задуматься, почему они не совпадают с именем моей матери.

Харита Игнатьевна выслушала меня до конца. Она безмолвно плакала, смотрела на меня с отчаянной болью и пронзительным чувством вины. Почти не шевелилась, только грудь вздымалась от беззвучных рыданий, а пальцы с силой раздирали несчастный платочек на лоскуты. И лишь когда я устала от длинной обличительной речи и замолчала, откинувшись на подушки, моя матушка тихо скрипнула стулом, меняя положение.

— Дорогая, — прошептала она сквозь слёзы, — мне так жаль… Я расскажу всё отцу… И он примет решение…

— Отцу?! Какому отцу?! Мой отец умер, — напомнила я.

— Да-да, — прохрипела Харита Игнатьевна, поднимаясь со стула. И добавила шёпотом: — Конечно, дорогая. Ты во всём права… Во всём права…

Матушка выбежала из моей комнаты. А сиделка Груня, хмурясь больше обычного, протянула мне стакан с успокоительными каплями. После них меня всегда клонило в сон, и я засыпала. Но сегодня спать мне совсем не хотелось.

— Не надо, — попыталась отказаться я. — Я не хочу.

Но меня снова не услышали. Через несколько мгновений эта чёртова сиделка, прижав меня к постели всем телом, силой влила в рот горький отвар, заставив проглотить всё до капли. Ей было плевать на мои попытки вырваться, на крики и угрозы сделать так, чтобы она пожалела о своей жестокости.

***

Друзья, пришло время познакомить вас с еще одним участником нашего литмоба