Помещица

Глава 9

Груня оказалась страшной сплетницей и ужасной болтушкой, стоило ей понять, что откровения не выходят за пределы комнаты. Никакой системы в её рассказах не было: то она делилась чем-то действительно важным, то целый день рассуждала о том, что дочь кухарки собралась замуж за конюха, который ей совершенно не подходит, слишком хорош для такой дурочки.

Приходилось вылавливать информацию по крупицам. Тем не менее постепенно я узнала, что мой отец, Бехтерев Дмитрий Анатольевич, принадлежит к обедневшему дворянскому роду. Всё его имущество — усадьба где-то в глуши под Саратовом.

Матушке в наследство досталась угольная шахта. «Не бог весть какое богатство», — говорила Груня. Но позволяет семье жить без особой нужды. Дом в Москве у нас довольно большой, однако своего выезда нет, и отцу приходится добираться до службы на извозчике. Матушка от этого очень страдает, но, как ни старается, выкроить денег на содержание лошадей и кареты не получается. Особенно сейчас, когда нужно оплачивать пансионат для пятнадцатилетней сестры и учёбу в университете для семнадцатилетнего брата.

Я вернулась из пансиона два года назад. Очень быстро нашла жениха: молодого, но перспективного сотрудника императорской канцелярии. У него были и титул, и деньги, что очень нравилось моим родителям. А вот его родители смотрели на наш возможный союз без особого энтузиазма: по их мнению, невеста была ужасающе бедна. Потому я вбила себе в голову, что отец должен отдать мне в качестве приданого угольную шахту, и целый год изводила его требованиями.

Это порождало жесточайшие споры в семье: один из них и привёл к трагедии.

Поначалу жених навещал невесту, но после того, как его пару раз не пустили ко мне в комнату из страха, что он узнает о моём сумасшествии, перестал являться даже по приглашению, отговариваясь занятостью.

Это беспокоило матушку: она очень переживала за моё будущее. Груня слышала, как ее горничная говорила, мол, госпожа места себе не находит с тех пор, как случилась беда с её старшей дочерью. Матушка боялась, что жених откажется от сумасшедшей невесты.

Прошло ещё около двух недель, прежде чем мне сняли повязки с лица. Я по-прежнему лежала почти без движения и могла сесть лишь с помощью Груни. Кормить меня всё ещё приходилось с ложечки, руки слушались очень плохо.

Пётр Андреевич хмурился: он не понимал, почему такая пустяковая рана, которая давно затянулась, привела к столь тяжёлым последствиям.

Я догадывалась, что причина не в ране, а в том, что тело для меня чужое, но молчала. Я вообще всё больше молчала, особенно после того, как несколько раз попала впросак, показав свою чуждость.

Например, когда я попросила Груню принести мне что-нибудь почитать, тут же прилетела матушка с вопросом, всё ли со мной в порядке. Прежняя Лариса Дмитриевна терпеть не могла чтение и брала в руки книги лишь по большой необходимости. Даже её молитвенник валялся где-то в тёмных недрах огромного шкафа.

Впрочем, этот момент оказался мне на руку: никто не заподозрил неладное в том, что я не молилась и не выказывала должного почтения Господу, хотя остальная семья была весьма набожной.

В другой раз я потребовала принести на завтрак капучино вместо кофе со сливками. Меня не поняли: оказалось, что кофе со сливками и есть «капуцинер», а про взбитое молоко здесь слыхом не слыхивали.

Таких мелочей было много. Я старалась не просить ничего, чего не могло быть в какие-нибудь средние века, но всё равно часто промахивалась. Быстро поняла: лучше молчать и ничего не просить, да и вообще ничего не делать. Потому что улыбалась и поворачивала голову я тоже не так, как раньше. Это нервировало моих близких, укрепляя их подозрения о моём душевном нездоровье, и меня тоже. Появился страх, что окружающие очень быстро догадаются: я не та, за кого себя выдаю.

О том, что мне грозит в таком случае, я думать не хотела. Вряд ли что-то хорошее.

Между тем слухи о моём сумасшествии, вопреки стараниям отца и доктора, стали просачиваться наружу и расползаться по салонам столицы. Поначалу шепоток звучал тихо и не особенно осложнял нам жизнь. Но постепенно голоса становились громче и слышнее, вызывая у родителя вполне обоснованное беспокойство.

Отец старательно скрывал от нас наличие такой проблемы: ни я, ни мама ни о чём не догадывались. Гром разразился примерно через два месяца после моего появления в новом мире, когда дни стали ощутимо короче, а утра — холоднее. До того, как прислуга растапливала печи, я мёрзла даже под пуховым одеялом, хотя до зимы было ещё далеко.

Отец зашёл ко мне в комнату сразу после обеда. Обычно он навещал меня по вечерам, а я притворялась уставшей, чтобы визит не затягивался. Несмотря на его доброе отношение и тепло в душе по отношению к нему, я всё равно боялась и не доверяла.

Как назло, в тот день я чувствовала себя скверно: шрам невыносимо зудел, в голове били колокола, а тело казалось слегка онемевшим, непослушным и ещё более чужим, чем обычно. Такое случалось нечасто, но подобное состояние неизменно откатывало моё выздоровление на несколько дней назад. Единственным средством от этой уничтожающей боли был обезболивающий укол, и я отправляла Петру Андреевичу записочку с просьбой о помощи.

— Лариса, дорогая, — отец присел в кресло и тяжело вздохнул, — сегодня утром пришло письмо от барона…

Бароном у нас называли моего будущего свёкра.

— Что ему нужно? — равнодушно спросила я.

Проблему предстоящего замужества за незнакомым человеком я пока не воспринимала как существенную. По сравнению с физическим здоровьем она казалась далёкой и чересчур мелкой, чтобы обращать на неё внимание. К тому же жених в последнее время не докучал визитами, и я почти забыла о его существовании.

Отец снова вздохнул и взглянул на меня виновато:

— До него дошли слухи о твоём… — он запнулся, — нездоровье.

— И что? — спросила я с той же интонацией.

Мне это было не особенно интересно. Больше всего хотелось выгнать отца из комнаты, попросить Груню зашторить окна, чтобы как можно меньше света проникало внутрь, и замереть, свернувшись калачиком в позе эмбриона. Но я чувствовала: пока он не договорит, будет сидеть рядом. А голова так сильно разболелась, что ни о чём другом я думать не могла.