Поместье Белых Роз. Тайна исчезновения хозяйки

Глава 1

Моя сестра исчезла в годовщину свадьбы. Все уверены — её убил муж.

Я верю в это больше всех.

Но его брат намерен доказать обратное. И теперь мы вдвоём — в старом доме посреди пустошей, где каждая стена хранит чужую ложь. Нам нужно найти правду раньше, чем мы уничтожим друг друга.

Только с каждым прикосновением грань стирается. И всё труднее понять: сердце бьётся чаще от ненависти — или от того, в чём я боюсь признаться даже себе.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------

«Если со мной что-нибудь случится, Кэти, знай — это был он».

Я перечитала эту строчку четырнадцать раз. Знаю точно — загибала уголок страницы на каждом круге. Край письма уже напоминал гармошку.

«Он изменился, Кэти. Ты помнишь, каким он был на нашей свадьбе? Он больше не такой».

Помню ли я.

Лорд Эдвард Стерлинг. Высокий, русоволосый, с улыбкой, от которой матушка забывала, что семья жениха не прислала цветов. Нора стояла рядом с ним в белом шёлке, который был ей не по средствам, и светилась так, будто проглотила свечу. Я держала букет из оранжереи и думала: ну вот. Теперь она спасена.

Но его брат так не считал.

Мы столкнулись у стола с шампанским ещё до ужина. Себастьян Стерлинг лениво крутил бокал в пальцах и смотрел на гостей так, будто уже знал, чем закончится каждый разговор в этом доме.

— Полагаю, ваша семья наконец сможет вздохнуть свободнее.

— Простите?

— После этой свадьбы. Долги, содержание дома… Подобные браки редко заключаются исключительно по любви.

Я ответила что-то ледяное и безупречно вежливое.

Но позже, лёжа без сна в гостевой комнате, поняла, почему так разозлилась.

Он смотрел на меня так, будто знал: окажись я на месте Норы — тоже приняла бы предложение.

Нора всегда нуждалась в спасении.

В шесть лет — когда упала в пруд и чуть не утонула, потому что побежала за стрекозой. В двенадцать — когда её выгнали с урока за грубость преподавательнице музыки. В семнадцать — когда отец умер и оставил нам триста фунтов долга и дом с протекающей крышей.

Я устроилась компаньонкой к вдовствующей миссис Пенроуз. Нора устроилась замуж.

«Он кричит по ночам, Кэти. Не на меня — просто кричит. А утром делает вид, что ничего не было».

Почерк здесь менялся. Буквы становились мельче, теснее — словно Нора пыталась уместить побольше слов в одну строку. Или писала быстро. Или торопилась закончить, пока никто не вошёл.

Я провела пальцами по чернилам. Засохшие, рыжеватые.
Старый способ пометки. Нас учили различать такое в детстве.
На миг мне показалось, что буквы дрогнули под кожей, словно живые.
Памятные чернила — дешёвый суррогат, любимый слугами, шантажистами и теми, кому хотелось, чтобы написанное нельзя было забыть.

Нора, которая вышла замуж за лорда, писала дешёвыми чернилами. Это тревожило меня больше, чем крики по ночам.

Пейзаж за окном сменился. Аккуратные изгороди закончились — на их месте потянулись бурые поля и вересковые пустоши. По крыше вагона стучал дождь.

Станции мелькали всё реже, платформы становились короче, названия — длиннее. Начинался Йоркшир.

Я вернулась к письму.

«Он скуп, Кэти. Я знаю, ты скажешь — разумная экономия, ты ведь всегда на его стороне».

Я никогда не была на его стороне. Я была на стороне фактов. Когда Нора жаловалась, что муж отказал ей в новом гардеробе, я спрашивала: какой у поместья доход? Когда писала, что он холоден, я думала: а ты спросила его — почему?

Это здравый смысл.

Но здравый смысл бесполезен, когда твоя сестра исчезает в день пятой годовщины свадьбы, а в её спальне находят разбитый фарфор, следы борьбы и кровь.

И письмо, в котором она заранее назвала виновного.
Конверт был без герба, но с подпалённым краем. Так в старых семьях помечали письма, когда хотели знать, не касалась ли их чужая рука. Значит, Нора боялась ещё и слежки.

Телеграмма пришла вчера. От экономки из Поместья Белых Роз. «Леди Элеонора пропала. Приезжайте немедленно. Миссис Хьюз».

Ох уж эта миссис Хьюз с её ужасным, но согревающим чаем.

Восемь слов — и моя жизнь раскололась, как тот фарфор.

Я собрала саквояж. Написала миссис Пенроуз записку с извинениями — и с пониманием, что, вероятно, потеряю место.

И села в поезд.

«Если со мной что-то случится, Кэти, знай — это был он».

Я перевернула письмо. На обороте — ничего. Ни даты, ни приписки. Только пятно в углу. Круглое, размером с монету. Я подносила его к свету, нюхала, рассматривала. Чай? Слеза? Капля дождя от открытого окна?

Нора никогда не ставила пятен на письмах. При всей своей хаотичности она писала аккуратно — красивый округлый почерк. Мы учились в одном пансионе — письму, музыке и маленькому искусству сохранности, чтобы письма не намокали в дороге.

Но мой почерк через год стал мелким и острым, как куриные следы. Её — остался круглым и ровным. Учительница чистописания ставила Нору в пример. Она не знала, что половину домашних работ Нора списывала у меня.