Поместье "Чистая кровь"

Глава 1

— Ты выходишь замуж после Жатвы!

Слова обрадовали Леду. Да что там говорить, привели в восторг!

Шутка ли, строгий отец вдруг подобрел настолько, что отдавал её за Арчи. И пусть тот всего лишь помощник кузнечных дел мастера, совсем скоро сможет и сам подменять строгого учителя!

А там и до кузни недалеко. В соседнем поселении им место найдётся. Или в этом, если мастер Грин позволит. А он позволит, куда денется: Арчи пусть и незаконнорождённый, но сын приказчика.

Вспомнилась всреча в лесу. Как лёгкое сожаление, как несбыточная мечта. Невыполненное обещание.

И забылось. Мало взрослые мужчины обещают девушке!

— Ты выходишь замуж, Леда, и не смей возражать! Кормить тебя далее не собираюсь, и так уже двадцатая весна пошла, от людей стыдно, так и оправдывайся, уж не порченная ли!

— Да, отец.

В семье спорить с отцом не моги: вмиг поколотит. Но не сильно, так, для порядку.

— И не хочешь узнать, кто просватал?

— Никто, батюшка, не засылал сватов, меня бы позвали, — Леда была несдержанна на язык, знала за собой грех, но не особо в нём каялась, просто потому что раз немного косоглаза, то всё прочее простится.

Родимое пятно на животе в виде полумесяца тоже не прибавляло ей цену в глазах потенциальных женихов, если бы они о нём прознали.

— Время нынче подходит неспокойное, сейчас Жатва пройдёт, там и сладим как у людей, — отец, дородный и широкобородый мужчина, такой мощный, что быка в молодости мог завалить одним ударом в лоб, тяжело опустился на табурет, но дочери сесть не предложил.

Мать и младшая сестра с любопытством прислушивались к их разговору в соседней комнате, делая вид, что заняты шитьём, но Леда чувствовала их волнение.

Оно похлопывало её по спине, проводило холодными пальцами по шее, добираясь до светлых локонов, и ерошила их так, что голова чесалась. А потянуться к волосам не смей: плеть у отца толстая, следов не оставит, но больно станет. И унизительно.

— Я что сказать хотел, позабыл уже, — отец был взволнован, это знак не то чтобы недобрый, скорее непонятный. Нраву он был крутого, но отходчивого, разговоры долгие не любил, да и с бабами какой толк разговаривать?! — А, так вот оно что. Ты не серчай на меня, коли что не так было.

Он посмотрел на Леду глазами тёмными, как уголья, и у неё сердце в пятки ушло. Упало и укатилось под лавку.

— Я не сержусь, батюшка, мне на вас не за что сердиться.

— Верно говоришь, будет с тебя хорошая жена, я так Эшельду и сказал. А про пятно на брюхе пока не сказывай, замажь, мать подскажет средство…

Дальнейшего Леда не слышала. Осела как лист по осени и приложилась головой. В нос ударил запах влажных досок и крови.

Вспомнилось обещание, данное незнакомцем из лесу. И запах его припомнился.

С этого запаха всё и началось. А как закончится, она не ведала. Ведать — занятие тёмное, у Леды своих неугодных Богу дарований хватало.

1.1

— Ничего, дочка! Сладится, как-нибудь.

Очнулась она уже в кровати. Собственной, запах которой помнила с малолетства.

Свежее бельё с оттенком лаванды и полевых цветов — мама умела навести иллюзию на всё, к чему прикладывала душу.

— Я не хочу как-нибудь, — и упрямо поджала губы.

Знала, что маме её упрямство не нравится, изводит беднягу, наполняет слезами выцветшие до срока глаза, но ничего с собой поделать не могла. Порченная, одним словом.

— Эшельд глуп и стар. И у него бородавка на верхней губе.

— Ему чуть за сорок, это не старость, — голос у мамы, некогда бывшей красавицей с осанкой благородной, походкой плавной, шеей длинной и изящной, тоже выцвел.

Леда и не заметила, когда произошли эти перемены. Помнила её красавицей, перед гордым взглядом которой и отец робел, а потом что-то случилось, что-то обыденное, и всё поменялось.

Наверное, Леда просто выросла настолько, чтобы понимать порядок вещей. Женщина никто в этом мире без заступника.

Без мужа, который будет достаточно умён, чтобы ценить спутницу, и достаточно глуп, чтобы не видеть, как она тоскует по другому.

Которому не нужна более.

— Он зажиточен, отец не хочет, чтобы ты нуждалась.

— И я его не полюблю.

— Сладится, — кивнула мама, и к ней вернулась надменная холодность, которую Леда так любила в ней.

В такие моменты она казалась ей пусть не принцессой, но тайной леди, сбежавшей от постылого жениха.

Или она где-то это слышала. Или видела в уголках грустных глаз матери, в её морщинках-лучиках таился какой-то печальный секрет. Но мама молчала и крепче поджимала губы, когда Леда спрашивала о её девичестве.

Может, и правда, был неудачный побег? А это мысль!

— И когда мне предстоит лечь в могилу живой?

— Замолчи, беду накличешь!

Леде надо было оценить, сколько у неё осталось времени. Время может быть союзником, но так легко превращается во врага!

— После Жатвы. Не верится даже, что почти семь лет прошло…

Мама замолчала, и Леда, привставшая было на локтях, снова опустилась на подушки.

Пусть подумают, что ей плохо, но причина была не только в этом: память услужливо подбрасывала дровишек в костёр совести. Семь лет назад, она ещё девчонкой была, забрали в Замок на Горе родного дядю. Брата матери.

Молодого. Он свистульки делал да детворе раздавал, умишком был слабый, лет двадцать с небольшим, а как подросток в камешки на берегу речки играл, прыгал да бегал с утра до ночи.

Лошадь в детстве чуть не пришибла, вот умишком и не вышел, да красотой взял. Девки на него заглядывались, но он не по этой части был. Ребёнком и остался.

— Да, быстро пролетело время.

Леда не хотела вспоминать его крики, когда понял безумный, что его выбрали и забирают навсегда. А за что выбрали, никому не ведомо.

Но мать вспоминать о Патрике любила, приходилось погружаться в её воспоминания, пахнущие тиной и болотными ягодами. Неизбытой, невысказанной любовью и щемящей тоской.