Поместье, варенье и домовой

Глава 3

Бумаги в кабинете хозяина дома находились в редкостном беспорядке. На письменном столе были вперемешку навалены неоплаченные счета, какие-то письма, заметки, листки отрывного календаря и газетные вырезки. Порывшись в этой неопрятной куче, Оля выудила лист гербовой бумаги с записью, что двадцатого июня одна тысяча восемьсот сорок второго года уездный помещик Михаил Андреевич Савелов повенчался с девицей Ольгой Скворцовой, круглой сиротой, о чем есть запись в церковной книге и показания трех свидетелей, людей достойных и благонадежных.

Поколебавшись, Оля спрятала бумагу в импровизированную сумку и принялась обшаривать ящики стола.

Паспорт девицы Ольги Скворцовой нашелся почти сразу. Словесное описание гласило, что роста она среднего, волосы русые, глаза синие, а фигура невыразительная. От души пожелав писарю ежа в валенок, Оля отправила паспорт к остальным вещам и выдвинула следующий ящик.

Позвякивающий кошелек она прикарманила без всяких угрызений совести. В конце концов, она никого не просила на ней жениться, запирать в комнате и кормить невкусной кашей. Пусть теперь расхлебывают последствия. Следом за кошельком отправились два батистовых носовых платка, жестяная бонбоньерка, полная мятных леденцов, два листа писчей бумаги и огрызок карандаша.

Подавив в себе желание оставить хозяину дома оскорбительную записку, Оля задула свечной огарок и выскользнула в коридор. Время было дорого.

Входная дверь приоткрылась с ужасающим скрипом. Оля выскользнула на улицу и прижалась к стене, оглядываясь по сторонам. Вдруг сейчас из-за угла выйдет сторож?

Постояв несколько минут и убедившись, что предполагаемая погоня спит без задних ног, Оля быстро пробежала через двор, толкнула калитку и очутилась на раскатанной грунтовой дороге. Жирная грязь переливалась в лунном свете, в глубоких колеях таинственно поблескивала мутная вода, а на истоптанной траве сидела печальная толстая лягушка.

— Тьфу, пакость, — буркнула Оля и быстро пошла по обочине. Полная луна светила не хуже иного фонаря, и можно было не опасаться сломать ногу или провалиться в яму.

Минут через сорок она очутилась возле знакомого поворота к церкви. Быстро прошмыгнув через открытое пространство, Оля снова нырнула в тень деревьев. Она надеялась, что успеет дойти до вокзала к утру. Заодно, кстати, можно будет узнать, что там с вещами, которые, по словам Марфы, затерялись на станции. Вряд ли денег из кошелька хватит на новый гардероб, а в ее багаже должна быть какая-никакая одежда.

Дорога в очередной раз завиляла, сузилась и нырнула в лес. Переплетенные ветви деревьев, нависающие прямо над головой, совершенно не пропускали лунного света, и Оля была вынуждена сбавить шаг, аккуратно ощупывая ногами землю перед собой. Мелкие веточки и листья время от времени скользили по ее лицу и рукам, пугая и вызывая мелкую дрожь.

Внезапно впереди послышались негромкие голоса. Затаив дыхание, Оля мелкими шажками начала подкрадываться к говорящим. Нужно было понять, удастся ли пройти мимо них незамеченной. А заодно послушать, о чем они беседуют. В ее положении пригодится любая информация.

Вскоре она различила отблески пламени костра, пляшущие на стволах деревьев. Голоса стали громче, и Оля уже разбирала отдельные слова. Прижавшись к толстому древесному стволу, она осторожно раздвинула ветки какого-то кустарника и прислушалась.

— Видно, так и будет теперь, — хриплым голосом вещал кто-то. — Время пришло, врата открылись, но никто не дерзнул войти.

— Сами виноваты, — визгливо возразили ему. — Зачем так запечатали? Память людская что вода, никто уже и дорогу к вратам не помнит.

— Потому и запечатали, что таскался кто ни попадя, — ответил степенный бас. — Войти не могли, а ворота трясли. Мусор кидали. Слова малевали углем на заборе неприличные. И нечистой силой обзывались. Так что это была вынужденная мера.

— Сам содеял, сам и страдаешь, — припечатал хриплый. — Быть теперь дому заброшенному, саду заросшему, судьбу не обмануть, не переменить, только если чудо случится вдруг.

— Может, обойдется еще? — с надеждой спросил бас.

— Да если и не обойдется, какая печаль? — удивился визгливый. — Нам же спокойнее. О, кажись, каша поспела. Миски доставай, вечерять будем.

— Богато Купалу празднуем. Откуда каша-то? — осведомился хриплый под бряканье ложек.

— Риса в церкви насобирал, — захихикал визгливый. — Девицу там давеча замуж выдавали, ой, умора! Притащили со станции, она вопит-заливается: что вы, кто вы, куда вы меня тащите! Попадья ей фату нацепила, свечку в руки сунули, а она как брякнется в обморок! Ах-ха-ха! Насилу откачали. Ну Михайло-то Андреич ее вкруг алтаря обвел, все честь по чести, а она еле ноги волочит. Он ее даже целовать не стал, побоялся небось так напугать, что сразу вдовцом останется!

Хриплый с басом вежливо посмеялись.

— А чего это он жениться надумал, в церкви не сказывали? — спросил хриплый. — Сколько уж он от женитьбы уворачивался, и генеральшина дочка на него вешалась, и предводителева, а он ни в какую. Кремень мужик! А тут вдруг приволок с поезда какую-то невнятную и сразу к алтарю.

Заинтригованная Оля попыталась подкрасться чуть ближе, чтобы лучше слышать, и тут же споткнулась об какую-то корягу. Хруст ветки прозвучал в темноте, словно выстрел.

Сидевшие возле костра побросали ложки и вскочили, уставившись в ее сторону горящими, словно угли, глазами. Один из них, низкий и широкоплечий, больше походил на помесь медведя с обезьяной. Второй внимательно вглядывался в темноту, насторожив длинные, похожие на заячьи, уши. А третий, длинный, тонкий, замотанный в какую-то рванину, клацнул блестящими клыками и хриплым голосом велел:

— Выходи, кто там. А то хуже будет.

Завизжав от ужаса, Оля ломанулась сквозь кусты, не разбирая дороги. Сзади кто-то топал, пыхтел и визгливо выкрикивал:

— Стой дура, стой! Убьешься же! Куда поперла, стой, кому сказал!

Земля вывернулась из-под ног, и Оля кубарем полетела в глубокий овраг. Сверху продолжали что-то кричать, она снова побежала, спотыкаясь об корни деревьев, и совершенно не заметила, когда глубокая расселина в земле сменилась ровной дорожкой.