Поместье, варенье и домовой

Глава 5

Домовой был мелким, совсем не страшным и смотрел на нее с такой надеждой, что Оле стало неловко. Вытащив последний кусок хлеба, она протянула его домовому и пробормотала:

— Извините. Возьмите, пожалуйста. Приятного аппетита.

— Отработаю, как есть отработаю, — закивал Прохор, принял у нее из рук хлеб и полез на соседнее кресло. — Сколько я хлеба не ел — сказать страшно! За такое отблагодарю, чем смогу.

— Я даже знаю чем! — обрадовалась Оля. — Подскажи, как до станции дойти железнодорожной? Желательно так, чтоб меня никто не заметил.

— Чегой-то тебе на станции понадобилось? — нахмурился Прохор, баюкая в ладонях хлебный ломоть. — Ты в купальскую ночь пришла, хлеба принесла, переночевала. А теперь отказываешься? Негоже это.

— От чего отказываюсь? — растерялась Оля. — Ничего не понимаю.

Прохор принюхался к хлебу, закатил глаза от наслаждения, а потом откусил небольшой кусочек. Жевал он вдумчиво, ни на что не отвлекаясь. Оля терпеливо ждала, пока домовой соизволит пояснить свои слова.

— Старая хозяйка уж двадцать лет, как померла, — наконец соизволил объяснить Прохор. — А чтоб поместье в негожие руки не попало, закляла его перед смертью накрепко. Только тот, кто в ночь на Ивана Купалу с чистым сердцем в ворота войдет, огонь зажжет, переночует да хлеба не пожалеет, владеть им сможет. Поначалу-то сюда много людей таскалось, да только не выходило у них ничего. Кого ворота не впустят, кому дверь не откроется. Ну и мы пугали, не без этого...

Домовой ухмыльнулся каким-то своим воспоминаниям и продолжил:

— Может, и нашелся бы кто достойный, да эти дурни садовые тропинку к поместью заговорили. Не нравилось им, вишь ли, что вокруг забора парни с девками гулять повадились. А чего б им не гулять, кусты тут густые, трава мягкая. А им все одно: тревожат, понимаешь, заповедное место... Ну и навертели такого, что никто сюда больше пройти не смог. Так и сидели тут, как дураки, всей ватагой. Пока ты не явилась невесть откуда.

— Я случайно, — призналась Оля. — Я убегала от одних там, заблудилась в темноте, а тут ворота. Я и решила спрятаться.

— Случайно или нет, а условия выполнила, — насупился Прохор. — А теперь уйти хочешь. А мне что, еще двадцать лет ждать, пока кто-нибудь по лесу побегать решит? Так и дом разрушится. Дому хозяйка нужна, это тебе любой домовой скажет. Так что принимай поместье себе, да оставайся.

— Хорошо придумал, — фыркнула Оля. — Недвижимость — это не только имущество, но и ответственность, между прочим. А зачем мне ответственность за такую развалину? Да еще и грязью заросшую.

— И ничего не развалина, крепкий еще дом! — возмутился Прохор. — Подремонтировать чуток, так он еще двести лет простоит! А что грязно, так прибрать же можно.

— А что ж ты за двадцать лет не прибрал? — прищурилась Оля.

Прохор тяжело вздохнул и сгорбился в кресле:

— Да я и мыл, и чистил, и пауков гонял. А потом надоело. Все одно никто не видит, чисто тут, или нет. А вот ежели ты дом под свою руку примешь, да меня на службу возьмешь, так я все тут до блеска отполирую!

— А ты что, к дому не в комплекте идешь? — удивилась Оля. — Ой, прости. Я хотела сказать, я думала, если домовой где-то поселился, это навсегда уже.

— Не-а, — замотал головой Прохор. — Могут и выгнать, коли с хозяевами не поладишь. Можно и самому уйти, коли хозяева платить не хотят.

— И много надо платить? — осторожно поинтересовалась Оля. Какие-то деньги у нее были, но сколько именно, и как надолго их хватит, она не представляла.

— Домовым не деньгами платят, — развеселился Прохор. — Хлебом платят, молоком да добрым словом. А еще, помнится, мне старая хозяйка завсегда на праздники гостинец на кухне оставляла. Пряник или петушка на палочке... Ты не думай, я, окромя уборки, и постирать, и поесть сготовить могу.

— Да я верю, — вздохнула Оля. — Только не могу я тут остаться. Уезжать мне надо, как можно дальше.

— Натворила чего? — искоса взглянул на нее Прохор. — Дело, конечно, твое, только с поезда тебя враз снимут, ежели кто разыскивает. А в заговоренное поместье так просто не пройдешь. Ты куда ехать-то хочешь?

Оля не ответила, рассеянно уставившись в стену. Может быть, действительно, остаться здесь? По крайней мере, у нее будет крыша над головой. Чтобы не умереть с голоду, можно будет посадить огород. Завести несколько кур — если хватит денег из кошелька. Все лучше, чем ехать неизвестно куда, а потом бродить по незнакомому городу в поисках приюта и работы. Того гляди, в такие неприятности попадешь — случайный муж и перловая каша счастьем покажутся. Лучше уж обосноваться на одном месте. И искать какой-нибудь способ вернуться обратно, в свою прежнюю, привычную жизнь.

— Ладно, — проговорила Оля. — Предположим, я соглашусь. И что надо сделать, чтоб дом стал моим?

— Вслух об этом сказать, — объяснил Прохор, деловито пряча недоеденную горбушку в карман. — Ничего сложного.

Внезапно Оля почувствовала, как дом насторожился. Казалось, стены его обратились в слух, а мутные, давно не мытые стекла высоких окон с надеждой смотрели, как она поднимается с кресла и отряхивает пыльное платье.

— Я теперь хозяйка дому этому и всему поместью, и беру домового Прохора к себе на службу! — громко объявила Оля.

Резкий, невесть откуда взявшийся в закрытой комнате порыв ветра бросил ей в лицо горсть пыли. Что-то сверкнуло, затрещало, и в воздухе разлилась грозовая свежесть. Заскрипели доски, застонали перекрытия, хлопнула оконная рама. Захрипели дремавшие в углу напольные часы, завращали стрелками, отбили восемь утра с четвертью и затикали, мерно покачивая маятником.

В центре комнаты взвихрился небольшой смерч, прошелся по полу, втягивая в себя пыль, разрастаясь и уплотняясь, а потом сложился в призрак костлявой высокой старухи в чепце и вязаной душегрейке поверх старинного платья.

Глаза привидения сверкнули алыми угольками, старуха оглядела гостиную, погрозила Прохору пальцем, а потом поманила Олю к себе.