Помидорный король

Глава 1. Сорняк редкого свойства

Я ненавижу его помидоры.

Нет, не так. Я ненавижу его. А помидоры — это просто удобный объект для переноса агрессии, скажет вам любой психолог. Но психологи не сидели на корточках в промокшей от росы траве в шесть утра, не отдирали землю из-под ногтей и не слушали, как этот высокомерный гад включает свою дурацкую поливалку ровно в тот момент, когда мои розы только-только начали цвести.

Меня зовут Варвара Соколова, и добро пожаловать в мой личный ад под названием «участок №7, смежный с участком №8».

Сегодня ад пахнет перегноем и свежесорванной мятой. Я стою на коленях в собственном цветнике, мои джинсы уже не спасти, а волосы выбились из пучка и лезут в лицо. Передо мной — новая красавица, чайно-гибридная роза сорта «Глория Дей», и она смотрит на меня своим жёлто-розовым бутоном так, будто говорит: «Ну давай, Соколова, покажи, на что ты способна».

Я пересаживаю её уже в третий раз за месяц. Первый раз она чуть не засохла из-за того, что этот козёл перекрыл воду. Второй раз её чуть не сожрала тля, пока я отбивала штраф за газонокосилку. Третий раз — сегодня — я просто решила, что ей тесно на старом месте. Или что мне нужно отвлечься. Или что я мазохистка.

— Так, красавица, — бормочу я, выкапывая ямку поглубже. — Сейчас мы тебя устроим. Будет тебе и солнце, и вода, и никаких помидоров по соседству. Обещаю.

Земля мягкая, влажная, пахнет так вкусно, что хочется вдыхать чаще. Я глубоко вдыхаю и закатываю глаза от удовольствия. Это единственное, что меня здесь держит. Мои розы. Сорок три куста, каждый — моя гордость, моя боль, моя бессонница. Я вырастила их из крошечных черенков, когда получила этот участок в наследство от матери, которую никогда не знала. Они — моя семья. Они не предают, не перекрывают колодец и не подают на меня в суд за нарушение тишины.

— Ну вот, — шепчу я, засыпая корни землёй и аккуратно утрамбовывая. — Сиди теперь. Расти. И никому не давай себя обижать.

Я вытираю лоб тыльной стороной ладони и понимаю, что только что размазала грязь. Отлично. Выгляжу как пугало огородное. Впрочем, здесь меня никто не видит, кроме...

— Часто разговариваешь с растениями?

Голос низкий, с ноткой насмешки, от которой у меня всё внутри сжимается в тугой узел.

Я медленно поднимаю голову.

Он стоит по ту сторону забора. Ну, как забора — это такое условное сооружение из рабицы и старой сирени, через которое мы с ним уже два года обмениваемся не цветами, а проклятиями. Александр Королёв. Мой сосед. Мой личный сатана в берцах.

Сегодня он в старой футболке с надписью «Помидор — это фрукт» и джинсах, которые сидят так, что я физически заставляю себя смотреть ему в лицо. А лицо, надо сказать, у него неплохое. Если не знать, что за ним скрывается. Высокий лоб, тёмные брови, серо-зелёные глаза, которые сейчас смотрят на меня так, будто я — ошибка природы, которую нужно срочно задокументировать. Волосы вечно взлохмачены, будто он только что встал с дивана. Или с кого-то ещё. Не моё дело.

— Разговариваю, — отвечаю я максимально нейтральным тоном. — Они меня хотя бы слушают. В отличие от некоторых.

Он усмехается. Уголок губ дёргается, и я тут же вспоминаю все те случаи, когда эта усмешка предшествовала очередной пакости. Например, той, когда он нанял экскаватор и вырыл канаву прямо у моего забора, чтобы вода с его участка не текла ко мне. А потом пожаловался на несанкционированный дренаж. И я получила штраф.Именно тогда я в ночи завела газонокосилку и получила еще один штраф. Но его головная боль того определено стоила.

— Ты вся в земле, — замечает он, скрещивая руки на груди. От этого жеста бицепсы становятся ещё заметнее. Я старательно пялюсь на свою розу. — Как крот, который объелся червей.

— А ты весь в своём обычном амплуа, — парирую я, отряхивая колени и вставая. Рост у меня метр шестьдесят три, а у него, кажется, все сто девяносто, потому что даже через забор я вынуждена задирать голову. — Зануда и помидорный маньяк.

— Помидорный селекционер, — поправляет он спокойно. — Я вывожу новые сорта, а не просто тыкаю палочки в землю, как некоторые.

— Это розы, — цежу я сквозь зубы. — И палочки тут ни при чём. Это искусство. Тонкая работа. Не то что твои... круглые красные шарики.

— Шарики, — повторяет он, и в его голосе появляется что-то опасное. — Ты только что назвала мои помидоры шариками.

— Я назвала их шариками. Хочешь, назову шариками для пинг-понга? Хотя от этих явно пользы больше.

Он делает шаг вперёд, к самому забору, и теперь я вижу, что на его правой руке — татуировка. Я раньше не замечала. Какие-то линии, парашютные стропы, кажется, и виноградная лоза. Интересно, зачем лётчику виноград? Хотя какая разница.

— Знаешь что, Соколова? — говорит он тихо. Так тихо, что я невольно подаюсь вперёд, чтобы расслышать. — Однажды ты попробуешь мои помидоры и поймёшь, что всю жизнь ела пластмассу.

— Однажды ты понюхаешь мои розы и поймёшь, что у тебя аллергия на прекрасное, — отвечаю я, гордо вскидывая подбородок.

И в этот момент замечаю, что он смотрит на меня.

Не так, как обычно — с презрением или раздражением. Он смотрит так, будто я — редкий сорняк, который он пытается классифицировать. Взгляд задерживается на моём лице, спускается к грязной шее, к выбившимся волосам, к рукам, перепачканным землёй. И задерживается. На три секунды дольше, чем нужно. На три секунды, от которых по моей спине пробегает странный холодок.

— Чего уставился? — вырывается у меня резче, чем я планировала.

Он моргает. Потом улыбается. Улыбка у него — редкая вещь, я видела её, кажется, два раза за два года, и оба раза она заканчивалась штрафом.

— На редкий сорняк залюбовался, — говорит он, и в его тоне нет и тени шутки. Или есть? Я не могу понять. — Ты бы умылась, что ли. У тебя на щеке грядка.

Он разворачивается и уходит в сторону своего дома, оставляя меня стоять с открытым ртом.

Я трогаю щёку. Земля. Целая полоса земли. И он смотрел на это три секунды.