Поморская рапсодия

Глава 9

Слюда многослойна и хранит тепло лучше стекла. Но окошки из слюды скорее для света, а не обзора. Случаются правда более тонкие и ровные участки и сквозь них можно увидеть не только белый свет, но и его подробности.

Такое пятнышко малое было и в окошке центральной избы, в которую Марфа с отцом уже перебрались из летних повалуш по причине осенней прохлады. И уже вторые сутки Марфа металась по дому, ломая руки и время от времени заглядывая в слюдяную продушину, которая на тот момент была для нее средоточием всего мира. Там ничего не менялось: все так же на осеннем холоде, в пожухлой траве, клонимой к земле сиверком… склонив повинную голову и не двигаясь, стоял на коленях Данила. День, ночь и еще день.

- Обезножит ить паря-то, - ворчал отец, понимая уже, что не заблудилась тогда дочка в прибрежных Лопских островах. И причину всего происходящего видимо тоже уже понимал.

- А ишшо порты егойные от сердца жаль – в них поди и вывётрицца (справляет нужду), - шипела сперва Марфа, но вскоре замолчала совсем. Ходила по дому, как тень, не ела и не пила... тоже. К окошку тянуло со страшной силой, и когда уже невозможно было терпеть, она подходила и смотрела. А там - он… все так же не поднимая головы и не вставая с колен.

- Ирод… пропади ты ужо пропадом! – отчаянно шептала она, вытирая бессильные слезы. И опять кружила по избе, забывая о боли в ногах. Ночью смотрела в потолок, пока не меркло сознание, но ненадолго – почти сразу и вскакивала. Неизвестно сколько раз за ночь. Снова и снова всматривалась в ночь в надежде, что может одумался... но нет – темная тень ни на локоть не сдвинулась с места.

Вначале на такое дело сбежались поглазеть люди, толклись вблизи. Потом смотрели уже издали. К Даниле подходили мужики, уговаривали похоже… но он не смотрел на них, не двигался и никак не давал понять, что слышит. Вода, которую для него принесли в плошке, так и осталась нетронутой.

Подходил к концу второй день, и Марфа не выдержала. Вскрикнула, подбежав к отцу:

- Энтого бутного (вертлявого) и лжущего… изыми с глаз моих! Хоть и силком вяжи. А нет... я убёгом да на Онегу - лесами пойду.

- Не дойдешь же, - потерянно протянул отец.

- Знацца в багулье да вересах костоцки мои найдешь… коль не расташшыть зверье. Миром прошу – изыми энтого отсель.

- Дура, - вздохнул отец.

- Дура да всё твоя, батюшка, - всхлипнула Марфа.

- Моя… - рад был отец уже тому, что она заговорила.

Прошло полтора месяца с тех пор, как дочка вернулась с моря и замолчала. Почти совсем… лишь отстраненно и коротко отвечая на вопросы. И скоро с ней перестали заговаривать, стали сторониться – блазнится мол что-то веселой и приветливой раньше девке. Только он все это время и пробовал пробиться сквозь стену молчания и выяснить его причину.

Но Марфа не могла.

Рассказывать, это опять рвать душу, а там и так уже… ошметки одни. Провыв и проголосив весь путь до дома, на берег она еле выползла – совсем без сил свалилась в воду у берега, вымокнув по грудь. Отмахнувшись ото всех, побрела до дома. Мужики подхватили ёл и втянули его на сушу, а отец, ворча и выспрашивая, шел за ней.

- Будя варайдать (ворчать), батюшка – не попамши я с девей дури на Лопь. Изыди, будь добр, моченьки нет балясить, - и это все, чего он добился за все время. А ранней осенью воротились с Лопского берега рыбаки. Данила сошел с баркаса, сразу прошел к дому Марфы и встал на колени. И вот так стоял уже два дня и ночь.

Вначале ее душила злость – дикая, ненасытная! Хотелось выскочить и прибить его, придушить, затоптать! Да много чести - говорить с таким. И Марфа решила не замечать его. Вначале получалось притворяться - даже перед собой. Работала по дому, готовила отцу еду… вот только не было сил выйти из дому на глаза Дани. А уж заговорить с ним!

Но постепенно в груди стало собираться и копилось там... и давило, как злой домовой, уже что-то другое – хуже злости, страшнее ненависти.

Обреченность.

Ясное понимание - что бы он ни делал… да хоть помри вот так под окнами! Легче схоронить и самой лечь рядом, но не забыть его ласку для другой... то, как обнимал ее, как тихо улыбался - совсем, как ей.

Даню увели силой и скорее всего заперли. Может и связав, чтобы опять не ушел, но это вряд ли, потому что Марфа видела, как все было. Как он вяло отбивался, когда его подымали, но ноги подломились и он рухнул наземь всем телом, да так и лежал. Мужики подняли его и унесли в тепло.

Зная это, она уже могла дышать без боли, даже выпила воды. Страх за него уходил, хотя тревога и беспокойство еще оставались – что там с ногами? И было понимание - рядом с ним ей не выжить. Ходить рядом, видеть… а он же опять придет! – пришло в голову. Не оставит попыток объясниться и вымолить прощение. А ей даже думать о нем смерти подобно.

- Родненький, - упала она на колени перед отцом, как только тот вернулся в дом: - Христом Богом… гони его. Пущай он - вдалях. Я ли - он ли! Вместях никак невмочно – сделаю ишшо што… да вон хоть в морюшко уйду!

- А ить окрутить вас хотели на свадебных седмицах… - потерянно вздохнул отец, - Марфуша, а дай я поясню? Как на духу… взаболь (честно) говорить стану…

Усадил дочь на лавку едва ли не силком и рассказал. Честно.

Я передам своими словами и со своими комментариями – осмысливала потом, мозговала…

На то место Лопского берега рыбаки ходили давно – сколько есть памяти. А их служение морю, почитание его и почти обожествление не были еще одной верой. Суеверием скорее. И сейчас нет неверующих моряков, а может и несуеверных, но тогда суеверия людьми буквально правили.

Существовали привычные уже ритуалы… например, женки давали мужьям с собой песок с родного берега, чтобы тот возвратил их домой. Перед выходом на промыслы мужики неделю не мылись, чтобы не смыть дорогу. Речки, озера, тони и островки часто называли именами людей, утонувших в этих водоемах или около них – уважишь покойника, он и не напакостит. Хотя понятия «утонул в море» у поморов не было – говорили «море взяло». Кормит, дает, но и плату за это берет - жизнями.