Помощница для слепого генерала

1

Игорь

Когда фугас рванул под днищем, первой была не боль.

Грохот.

Такой, что в ушах будто граната разорвалась.

Резкий дикий звон, а потом мир зазвучал как через толстый слой войлока. Не оглох, но всё доходило приглушённо, словно башку обмотали одеялом.

Потом прилетел удар. Жёсткий, снизу вверх, кувалдой по корпусу.

Машину подбросило и перевернуло. Я летел внутри этой железной коробки, как мешок с костями, и думал только одно: «Блядь, мне пизда».

И ведь был прав.

Уже не помню, обо что я приложился головой — то ли о крышу, то ли о стойку. Хруст. Свой собственный хруст ломающихся костей слышал. Горячее потекло по лицу — кровь, и её было много, она заливала глаза, нос, рот. Я хотел вдохнуть — не вышло, вместо воздуха — кровь и гарь.

Потом, как полагается, — темнота. И тишина. И в этой тишине я успел подумать: «Всë, довыëбывался без охраны шляться». И отключился.

Очнулся через трое суток. Реанимация. Пикающие приборы. Трубки из горла, из носа, из вен.

Меня уже собрали — шесть часов на операционном столе, две бригады хирургов, аппарат ИВЛ, литры перелитой крови. Гвозди из лёгкого достали, таз на штифты собрали, рёбра зафиксировали.

Когда разлепил глаза — темно. Но тогда я ещё не понял.

Думал: повязка. Бинты. Отёк после операции. Пройдёт.

Хуй там плавал.

Не прошло.

Осколок кости — мой собственный, блядь, осколок — вошёл в основание черепа и давит на зрительный нерв. Нерв жив, но сигнал не идёт.

Врачи разводили руками: операцию проводить слишком опасно, туда никто не полезет — слишком близко сонная артерия, гипофиз, перекрёст нервов.

Одно неверное движение — и труп. Или овощ.

Так а сейчас я кто? Овощ и есть. Баклажан на ножках. Потому что это не жизнь. Это какая-то ебаная пародия. Насмешка.

Я был тем, кто решал всё.

Не в кабинете — в поле.

Когда становилось по-настоящему жарко и штабные крысы уже строчили некрологи, звонили мне.

И я выходил. И делал. И возвращался.

Всегда. Раз за разом. Самый молодой генерал в округе — получил в сорок два, а сейчас мне полтинник, и эти восемь лет я был лучшим. Не по блату, не по родству, а потому что я тащил то, что никто не тащил.

Меня бросали в самое мясо, когда всё уже летело по пизде, и я вытаскивал. Без вариантов.

А теперь что? Сижу в темноте. Полгода сижу.

Сорок девять лет, а я как пацан, которого заперли в чулане. Только пацан вырос и не знает, куда девать силу, которая всё ещё бродит по жилам.

Тело зажило. Таз сросся, штифты сняли, хожу без палки. Рёбра не болят. Лёгкое дышит как новое.

Я отжался вчера пятьдесят раз — просто чтобы доказать себе, что могу. Могу, сука. Тело опять моё. Сильное. Живучее и послушное тело.

Но глаз нет. И без глаз я никто. Обычный списанный инвалид на пенсии.

— Папа!

Сначала в дом вваливается запах.

Тяжёлый, приторный, он хватает за горло ещё до того, как дочь переступает порог.

Сколько раз я говорил: не душись этой дрянью, у меня башка трещит. Раньше говорил. Теперь забил. Всё равно без толку. А ноздри теперь как у волка: слепота обострила всё, и этот её букет выворачивает меня наизнанку.

Но дверь она уже открыла.

Каблуки вбиваются в паркет — три шага, четыре. Наглая поступь, хозяйская. Эту непомерную наглость походки дочь переняла у своей покойной матери, хоть и не успела ту запомнить.

За дочерью следуют другие шаги. Тихие. Осторожные. Человек крадётся, как мышь, и старается занимать как можно меньше места.

Я поворачиваю голову на звук.

— Пап! Я привела тебе помощницу! — громко.

Я, блядь, слепой, а не глухой.

Помощницу.

Она теперь так это называет. Раньше говорила «сиделка», но после того, как я вышвырнул очередную с формулировкой «я не лежачий больной», дочь сменила лексикон. Теперь это «помощница». Как будто от перемены названия что-то меняется.

Помощница эта замирает у двери. Дыхание неглубокое, неровное.

Боится. А раз боится, значит наслышана уже о службе у меня. Надолго не задержится.