Пончик для сводного

Глава 1.

С самого утра дом стоял на ушах.

По коридорам носились декораторы, стилисты, официанты, повара — и ещё куча людей, чьих должностей я даже не знала. Особняк готовили к празднику с таким размахом, будто сегодня здесь собирались короновать кого-то очень важного.

Отец постарался.

Хотя они с Верой уже расписались и устроили роскошную свадьбу, теперь он решил собрать «самых близких». Тех родственников, которых обычно не показывают публике. По крайней мере, так всегда говорила мама, брезгливо морщась при упоминании папиной родни из деревни.

А я их любила.

Особенно бабушку с дедушкой. Каждое лето я буквально выпрашивала поездку к ним. Мама злилась ужасно — потому что в деревне никто не считал калории, не взвешивал листья салата и не заставлял меня питаться брокколи на пару.

Зато там были бабушкины пироги. Тёплые. С вишней. И густое домашнее варенье, от которого невозможно отказаться.

Я всегда возвращалась домой с пакетами огурцов, помидоров, банок с закрутками и парой лишних килограммов.

— Всё со своего огорода, — язвительно говорила мама.

Всю жизнь она пыталась сделать из меня свою копию. Худую. Идеальную. Удобную для чужих взглядов.

Диетологи. Тренеры. Спортзалы. Бесконечные «не ешь это», «посмотри на себя», «кому ты такая будешь нужна».

Но у меня всегда находилась заначка из шоколада и мармелада.

Мама злилась и повторяла, что такую, как я, никто достойный замуж не возьмёт. Она с детства внушала мне: моя главная задача — удачно выйти замуж. За богатого, влиятельного мужчину. Такого, как отец.

Только вот папа не родился богатым.

Он начинал с нуля. Ещё в деревне торговал овощами, потом открыл пару магазинов, а спустя годы построил целую продуктовую империю.

У мамы было всё: деньги, статус, украшения, путешествия.

Но ей всё равно чего-то не хватало.

Наверное, идеальной дочери.

После её ухода отец встретил Веру. Хотя «встретил» — громко сказано. Они давно знали друг друга. Пересекались на школьных собраниях, потом — на вручении дипломов в институте. Маме было стыдно появляться рядом со мной на таких мероприятиях, а Вера всегда улыбалась и спрашивала, как у меня дела.

К тому времени она уже была разведена.

И, честно говоря, я благодарна ей. За то, что никогда не пыталась меня переделать. Не критиковала мою внешность, не намекала на диеты и не смотрела с жалостью.

В отличие от её сына.

Мирон.

При родителях он был почти идеальным: воспитанный, спокойный, внимательный. Но стоило взрослым отвернуться…

— Пончик души моей, ты чего застыла?

Я медленно оборачиваюсь — и тут же жалею об этом.

Мирон стоит напротив в чёрном смокинге, будто только что сошёл с обложки дорогого журнала. Расслабленный. Самоуверенный. Невыносимо красивый.

И смотрит так, словно мысленно уже раздевает меня.

— Не называй меня так, — цежу сквозь зубы.

Он лениво усмехается.

— Как? Пончиком? Но тебе идёт. Сладкая, круглая и постоянно вызываешь зависимость.

— Ты больной.

— А ты моя любимая форма безумия.

Я закатываю глаза и пытаюсь уйти, но он делает шаг в сторону, преграждая путь.

— Пропусти.

— Сначала улыбнись.

— Сначала умри.

— Жестокая женщина, — театрально вздыхает Мирон. — А я ведь с самого утра думаю о твоих губах.

— Лучше бы о психиатре подумал.

Он наклоняется ближе. Слишком близко.

От него пахнет дорогим парфюмом и чем-то опасным.

— Я думал, — тихо произносит он, скользя взглядом по моему вырезу, — это платье специально для меня.

— Закатай губу.

— Уже закатал. Теперь думаю, как бы аккуратно снять с тебя эту тряпку, не порвав.

— Господи, какой же ты пошлый придурок.

— А ты покраснела.

— От злости!

— Конечно, пончик. Именно поэтому у тебя дыхание сбилось.

Я готова врезать ему прямо здесь.

И, кажется, он это понимает — потому что выглядит слишком довольным.

— Мы родственники, если ты забыл, — шиплю я.

Мирон усмехается.

— Поверь, сестрёнка, всё, что я хочу с тобой сделать, вообще не похоже на родственные чувства.

У меня внутри всё вспыхивает.

— Ты отвратительный.

— Зато честный. В отличие от тебя.

— Что это должно значить?

Он склоняет голову набок и понижает голос:

— Ты смотришь на меня так, будто одновременно хочешь придушить… и поцеловать.

— У тебя мания величия.

— Нет, малыш. У меня просто глаза есть.

Я уже открываю рот, чтобы послать его к чёрту, но рядом появляется отец.

И Мирон мгновенно меняется.

Будто кто-то щёлкнул выключателем.

— Доченька, ты ещё не выбрала платье? — спрашивает папа. — Там целый бутик привезли. Верочка лично всё подбирала.

— Ещё не успела, — бормочу я, стараясь не смотреть на Мирона.

— Виктор Владимирович, — спокойно произносит он, — мне кажется, вашей дочери вообще всё к лицу.

Я едва не давлюсь воздухом от такой резкой смены образа.

Папа довольно улыбается.

— Это точно. Моя девочка красавица. Но всё равно сходи посмотри наряды. Если понравится всё — оставляй всё. Моя дочь достойна самого лучшего.

В груди привычно теплеет.

Рядом с папой я всегда чувствовала себя любимой.

— Спасибо, пап.

— Только не затягивай. Стилисты уже ждут. Верочка очень старалась.

Мирон неожиданно подаёт голос:

— Моей матери с вами повезло.

— А как иначе? — улыбается отец. — Любимую женщину нужно беречь и баловать. Иначе завянет, как цветок без воды.

Потом он хлопает Мирона по плечу.

— Тебя, кстати, тоже пора женить. Есть у меня несколько достойных кандидаток. Да и Марине хорошего мужа подыщем.

У меня внутри всё холодеет.

Нет уж. Спасибо.

Мирон тоже напрягается. Почти незаметно — лишь закаменевшая линия челюсти выдаёт его раздражение.

— У меня уже есть одна девушка на примете, — спокойно говорит он.