Попаданцам предоставляется общежитие!

Глава 20. 2. О словах. Иногда лишних.

Утро в приюте наступило поздно. Еще бы, почти до зари чужое счастье пропить и проводить пытались. Собранный из остатков вчерашнего пиршества завтрак давно остыл и сменил статус на сильно заранее поданный обед. И, судя по страдальчески сморщенным рожам постояльцев, имел все шансы превратиться в ужин.

Пока я размышляла, настолько ли я голодна, сильна духом и слаба на голову, чтобы личным примером доказать постояльцам почти полную съедобность пирога из шия, ко мне пожаловал фей Базилик. В достаточно неожиданной компании – с помятым непредсказуемостью вчерашних ставок и непроспавшимся кобольдом.

Гадать, что свело вместе лося и трепетную лань, сиречь нежную натуру поэта и прожженного крючкотвора не пришлось, они сами мне об этом сообщили.

-- Я хочу написать завещание. Прямо перед своей трагической и преждевременной кончиной!

-- Пиши… -- Великодушно разрешила я. В животе урчало все сильнее, и шиевые разносолы казались все более заманчивыми. Если закрыть глаза и не обращать внимания на их цвет. А также запах , вкус, экспериментальное происхождение и подзатянувшееся ожидание небрезгливых самоубийц-едоков.

Базилик ловко, как шулер третий туз подряд, выудил откуда-то длиннющий свиток (интересно, чем ему обычная бумага не угодила?) и попытался найти в нем нужную строчку. Если это завещание, то у безработного фея скопилось подозрительно много имущества.

-- Погибну я. Мой дивный дар

Лишь призракам доступен будет.

Но не погаснет тот пожар,

Чью искру подарил я людям!

-- Из искры возгорится пламя*… -- Задумчиво подытожила я, -- И хрен его потом потушишь. А у нас, случись что, ни огнетушителей, ни противопожарной сигнализации. Надо, наверное, по коридорам ведерки с песком расставить… Так ведь горгульи в них плевать будут, а остальные – всякую дрянь накидают.

Мои насквозь приземленные бытовые размышления вышибли поэта из нужного настроя и строки. Он растерянно заморгал белесыми ресничками, силясь отыскать никому, кроме комендантов, неведомую связь между песком и поэзией. Я загадочно молчала и прикидывала в уме необходимое для приюта количество ведерок. Получалось много и дорого.

-- Я умру! Овеянный скорбью и печалью… Безутешные потомки оплачут мой трагический удел и дум высокое стремленье… Но прежде, чем прервать столь тягостное для меня существование, я должен позаботиться об оставшемся после меня наследии…

Наследие оказалось высокодуховным и исключительно поэтическим. Всучить его можно было только с большой доплатой, но денежных средств за подобный героизм к завещанию не прилагалось. Составившего его кобольда подобные мелочи не смущали: чем сложнее и запутаннее дело, тем интереснее. Лет десять–пятнадцать можно по всем судам, вплоть до столичного, таскаться.

-- А с чего ты вдруг помирать решил? -- Поинтересовалась я у Базилика. Может, ему тоже сны про туман и лабиринты снятся? От таких видений и менее трепетная натура подходящий гроб присматривать начнет. А у творческого бедолаги даже Йожки нет, чтобы разбудить вовремя.

-- От любви! Мое сердце сгорает от страсти и разрывается от боли, не в силах вынести разлуку с лучшей из женщин… с этим божеством, совершенством… Прекраснейшим дивным видением…

Если поэту и снились сны, то очень специфические, слишком уж он возбужденно вздыхает и причмокивает. Я после своих кошмаров такой довольной не выглядела.

-- От любви нормальные существа женятся, а не могилу присматривают. Живите себе с любимой долго и счастливо, без всяких завещаний. Кстати, кто она?

Последний вопрос был глупой и трагической ошибкой. Базилик с готовностью развернул свой свиток, набрал побольше воздуха в грудь и принял подобающую для торжественной декламации позу. Похоже, у него на каждеое мое слово по балладе заготовлено.

-- Ее глаза на звезды не похожи,*

И губы – не кораллы и не вишня.

Не белоснежна у любимой кожа,

И на щеке замазан красный прыщик.

С плакучей ивой не сравнится стан

И щеки нарумянены излишне.

За боль мою незримых прочим ран

Ниспослан этот дивный дар Всевышним…

Нашептывающая Базилику стихи муза была настолько ревнивой, что ни одной части тела любимой пропустить не смогла. Монотонное перечисление недостатков затягивалось, но не иссякало -- до конца свитка еще пара локтей оставалась. Мне даже любовытно стало: что ж это за образина такая и как в нее вообще можно было влюбиться? Неужели поэту мавка приглянулась?

-- А имя у твоего прыщавого божества имеется?

-- Да! Это возвышенное, дивное виденье… Этот идеал совершенства… Ваша подруга. О, какое благозвучное, ласкающее слух имя – Ольга!

Удивить меня трудно: два года работы в школе, три – в приюте… Если бы фей сейчас огнедышащим драконом обернулся, а потом цветочной пыльцой рассыпался, я бы только за совок взялась и на лишний мусор посетовала. Но свести вместе идеал совершенства, прыщавое чучело из поэмы и ведьму у меня не получилось. Триединое существо выглядело бы страшней магистратской статуи.

-- Так это ты мою подругу так расписал?! И глаза у нее не вишни, и стан не румяный? На себя посмотри! Напоследок! Следующую балладу будешь в кладовке, на шие и воде сочинять! Чтоб диета мозги прочистила!

Зеркало услужливо подсунуло поэту оскалившееся в плотоядной улыбке отражение с черными провалами глаз. Базилик судорожно замахал крылышками, бросился назад и наткнулся на мой взгляд, как перезрелый помидорчик на шампур.

В огнедышащего дракона превратилась я и готова была вот-вот испепелить покусившегося на святое стихоплета. Фей попытался спрятаться за широкой спиной кобольда, но тот козлом отпущения (или каким-нибудь другим глупым животным) становиться не пожелал.

-- Эт-т-то ббыла ал-л-легория… Я хотел п-показать, что остальных женщин в сравненьях пошлых оболгали*, а м-моя изб-б-бранница лучше всех…

-- Показал?! Сейчас я тебе покажу!

Я была голодна, зла и непрошибаемо далека от аллегорий. А Базилик опасно близок к заточению и шию. Чтоб навсегда зарекся свои эпиграммы под видом сонетов корябать! На его счастье, в дверь, после деликатно-изящного стука, заглянул Дейв.