Попаданец. Тень Чингисхана.

Глава 1.

Глава 1

Сознание возвращалось рывками, как дыхание у утопающего: резкий вдох — и снова тьма. Между этими провалами оставались обрывки ощущений, слишком телесных, слишком реальных, чтобы быть сном.
Запах.
Он приходил первым каждый раз — тяжёлый, густой, давящий. Дым, въевшийся в войлок и волосы, кислая вонь пота, металлический привкус крови и что-то ещё, сладковато-гнилое, от чего поднималась тошнота. Воздуха не хватало. Казалось, его не просто мало — его уже много раз выдохнули до него.
Темуджин попытался вдохнуть глубже и тут же закашлялся. Горло сжалось судорогой, грудь обожгло болью, а тело откликнулось мгновенно и жестоко — желудок свело, и его вырвало. Он не видел, куда, только почувствовал, как кто-то резко наклонил его голову, придержал, чтобы он не захлебнулся.
— Осторожнее… — пробормотал чей-то голос.
Другой ответил тише, напряжённо, словно боялся быть услышанным кем-то ещё:
— Он опять… уже неделя так. Воды почти не держит.
Слова доносились будто сквозь плотную ткань. Язык был незнакомым, но странным образом понятным — не смыслом, а интонацией. Беспокойство. Усталость. Страх.
Ему поднесли что-то к губам. Он сделал глоток — тёплый, терпимый — и смог удержать его в себе. Вода. Простая вода. Тело жадно откликнулось, но почти сразу следом снова пришла слабость. Второй глоток он уже не смог проглотить как следует.
— Дай ещё, — попросил первый голос.
На этот раз вкус изменился. Жидкость была густой, кислой, с тяжёлым запахом. Молоко. Или что-то очень на него похожее.
Темуджин едва успел мотнуть головой — его снова скрутило, рвота была резкой, мучительной, выворачивающей наизнанку. Горло обожгло так, что в глазах потемнело.
— Всё, всё… — быстро заговорили рядом. — Убери. Опять нельзя.
Он услышал, как кто-то выругался вполголоса.
— Совсем плох… и есть не может.
Неделя. Слово зацепилось где-то в глубине, но не успело оформиться мыслью. Неделя чего? Болезни? Бреда? Он не знал. Он вообще ничего не знал.
Сознание снова провалилось.
На этот раз бред был ярче.
Он стоял перед аудиторией — знакомой, современной, с ровными рядами столов и светлыми стенами. Проектор шумел, на экране была карта, испещрённая стрелками. Он говорил — уверенно, привычно, голос звучал чётко, без хрипа.
— …и вот здесь мы сталкиваемся с самой опасной подменой понятий, — говорил он. — Когда стратегию начинают оправдывать моралью, а эффективность — необходимостью…
Кто-то поднял руку. Женский голос, молодой:
— Но ведь иначе они бы уничтожили друг друга…
Он хотел ответить, уже знал как, но вдруг карта на экране потекла, линии поплыли, стрелки превратились в кровавые потёки. Аудитория исчезла, вместо неё возникли низкие стены, закопчённые, тесные.
Запах.
Темуджин резко вынырнул из бреда, захрипел, попытался вдохнуть — и снова не смог. Боль в боку накрыла внезапно, так, что он застонал, не сдержавшись. Звук вышел влажный, хриплый, едва различимый.
— Слышал? — шёпотом сказал кто-то. — Он в сознании.
— Да что толку… — ответили устало. — Слово сказать не может.
Он попытался открыть глаза. Получилось не сразу. Свет был тусклый, дрожащий, словно от живого огня. Потолок нависал низко, тёмный, закопчённый. Где-то сбоку колыхались тени.
Юрта.
Мысль пришла не словом, а ощущением. Круглое пространство. Войлок. Дым. Он видел это на картинках, в музеях, в книгах — но никогда не так. Никогда изнутри. Никогда лежа, беспомощно, в чужом теле.
Он хотел пошевелить рукой — смог, но движение далось с усилием, словно конечность принадлежала не ему. Пальцы были грубые, мозолистые, ногти короткие, грязные. Чужие.
Взгляд скользнул дальше — и зацепился.
В стороне, у одной из стен, стояли доспехи.
Не просто оружие или одежда — именно доспехи. Тёмный металл, кожа, меховая оторочка. Всё это было собрано так, словно ждали хозяина. Не брошено, не забыто — выставлено. Как знак.
Сердце ударило чаще. Не от понимания — от ужаса. Он смотрел и не верил. В голове всплывали музейные витрины, реконструкции, иллюстрации… и всё это было не то. Слишком чисто. Слишком безопасно.
А здесь — настоящие. Потёртые. С запахом железа и пота. Доспехи человека, который в них сражался.
Темуджин попытался отвести взгляд — и в этот момент заметил фигуру, стоявшую у очага.
Мужчина был молод — по меркам этого мира, как он вдруг понял. Лицо смуглое, резкое, скулы высокие. Одежда — многослойная, тёмная, с вышивкой, с подвесками из кости и металла. Волосы заплетены, украшены лентами. Он что-то негромко напевал, раскачиваясь, и бросал в огонь щепотки трав.
Шаман.
Слово снова возникло не как вывод, а как узнавание. Колорит был слишком точным, слишком цельным. Это не была карикатура или киношный образ — это был человек, уверенный в каждом своём движении.
Шаман заметил его взгляд. На мгновение замер, потом подошёл ближе. Его глаза были внимательными, тёмными, слишком живыми. Он смотрел не так, как смотрят на больного. Скорее — как на загадку.
Темуджин хотел что-то сказать. Сказать, что ему душно. Что горло горит. Что больно.
Он открыл рот — и смог выдавить лишь хрип, от которого сам поморщился.
Шаман нахмурился, но не отступил. Он жестом показал солдатам — двум мужчинам, сидевшим у стены, — чтобы вышли. Те переглянулись, явно не желая оставлять его одного, но подчинились. Один из них, уходя, приподнял войлочный полог.
В юрту ворвался свежий воздух. Холодный, резкий, пахнущий степью. Темуджин закашлялся снова, но на этот раз — легче. Голова чуть прояснилась.
Шаман сделал ещё знак — шире. Полог приоткрыли сильнее. Дым начал выходить, потолок словно приподнялся.
«Воздух», — подумал Темуджин благодарно.
Шаман вернулся к нему, опустился на корточки. В руках у него была чашка с тёплой жидкостью.
Темуджин покачал головой, показал пальцем на горло, потом на чашку — отрицание. Затем жестом изобразил питьё, но другим — указал на бурдюк с водой.
Шаман понял. Протянул воду.
Он пил маленькими глотками, осторожно, как учат тяжёлых больных. Вода проходила с трудом, но оставалась внутри. Горло всё равно горело, словно его ободрали изнутри.
Он снова показал на горло. Потом — на свечу, стоявшую у очага. Потом — жестом, будто что-то плавит.
Шаман приподнял брови. Наклонил голову, изучая. В его взгляде мелькнул интерес — осторожный, профессиональный.
— Потерял что-то? — спросил он негромко.
Темуджин не ответил — не мог. Он показал на свечу, на горло, потом взял край ткани с себя, сложил, приложил к шее, словно примеряясь.
Понимание пришло не сразу, но пришло. Шаман тихо хмыкнул, кивнул. Он подошёл к очагу, начал растапливать свечу на водяной бане, следя, чтобы воск не перегрелся.
Темуджин, воспользовавшись моментом, с трудом приподнялся. Его тут же накрыла волна вони — от самого себя. Тело было грязным, липким, пропахшим потом и кровью. Он поморщился, показал жестами: вода, мытьё, большая ёмкость.
Шаман снова кивнул и вышел. За пологом послышались быстрые приказы.
Вернувшись, он увидел, как Темуджин роется в его травах — осторожно, но уверенно. Выбирает. Одну, другую. Пальцы действовали почти автоматически.
Полынь. Ромашка. Зверобой.
Он помнил запахи. Помнил вкус. Помнил, как бабка в детстве отпаивала его настоями, когда он возвращался с температурой и больным горлом. Тогда он не задавался вопросом, почему это работает. Теперь — просто знал.
Шаман смотрел внимательно, не вмешиваясь.
— Это может дать эффект, — сказал он медленно. — Интересно… откуда у тебя такие знания, хан?
Слово «хан» задело слух, но не сложилось в смысл. Темуджин лишь пожал плечами и тут же скривился от боли.
Когда его раздели, чтобы осмотреть раны, он впервые увидел своё тело полностью. Мощное. Израненное. Несколько глубоких порезов, один особенно плохой — в боку, загноившийся, красный, злой. Темуджин посмотрел на шамана с немым упрёком, потом указал на травы, сделал жест: запарить, в воду, мыть, растирать.
Шаман согласился без спора. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.
Купание было мучительным и спасительным одновременно. Горячая вода с травами обжигала, но боль была иной — очищающей. Темуджин закусил губу, чтобы не застонать.
Шаман не отводил от него взгляда. Смотрел пристально, словно пытался разглядеть не кожу, а то, что под ней.
«Кто ты?» — читалось в этом взгляде. — «Ты не тот».
После бани и настоя Темуджин провалился в тяжёлый, густой сон.
Проснулся он от ощущения взгляда.
Шаман сидел рядом, не мигая, и смотрел на него так, будто видел впервые. В руках у него была чашка — свежий настой из тех самых трав.
Темуджин сделал глоток. Горло обожгло, но хрип сменился слабым, но различимым звуком.
— …бульон… — выдохнул он с трудом. — Нужно… бульон.
Шаман замер, поражённый. Потом кивнул.
— Раны… — Темуджин сглотнул. — Вскрыть. Прижечь.
Он замолчал, переводя дыхание. Слова давались тяжело, но они были. Шаман слушал внимательно, больше не сомневаясь.
— Где… мы? — спросил Темуджин после паузы. — И… какой сейчас год?
Шаман нахмурился. Амнезия его не убедила — но привычка подчиняться приказам взяла верх.
Он ответил.
И в этот момент холодное знание наконец сложилось в цельную картину. Даты. Имена. Сроки.
Полгода.
Темуджин закрыл глаза.
Он хотел жить.
И для этого ему нужен был союзник.
Он открыл глаза и посмотрел прямо на шамана.
— Клятва, — прохептал он. — Мне нужна… твоя клятва.
Шаман молчал несколько долгих секунд. Потом медленно склонил голову.
И в юрте, пахнущей дымом, травами и кровью, началась новая жизнь — ещё не названная, ещё не понятая, но уже выбранная.