Попаданец,но не котик.

Глава.1.Изобретение от мигрени.

Юлек.

Утро началось хорошо.

Это важно отметить — утро началось хорошо, потому что закончилось оно совершенно иначе, и я хочу чтобы это было зафиксировано. Утро было хорошим. Всё что случилось потом — это уже отдельная история.

Я пришла в центр в восемь тридцать с кофе и новой идеей. Идея была блестящей — я чувствовала это совершенно отчётливо, тем особенным внутренним чувством которое никогда не врёт. Идея касалась нейронных связей и частотных колебаний и ещё кое-чего ,что я не успела додумать потому ,что в лифте встретила Сеню.

Сеня был в новой майке.

— Это Донки Конг, — сказал он с гордостью, заметив мой взгляд.

— Угу, — сказала я.

— Это персонаж из —

— Сеня, — сказала я, — я знаю кто такой Донки Конг.

Сеня просиял. Мы вместе вышли из лифта.

Катя была уже в лаборатории.

Катя всегда была уже в лаборатории — это закон природы такой же незыблемый ,как закон всемирного тяготения. Катя приходила первой, включала всё оборудование, раскладывала протоколы и смотрела на часы ,когда приходили остальные. На Сеню она посмотрела. Потом на майку. Потом снова на Сеню.

— Доброе утро, Катя, — сказал Сеня жизнерадостно.

— Это Донки Конг, — сказала Катя.

— Ты тоже знаешь! — обрадовался Сеня.

Катя открыла протокол и сделала вид что не слышит.

Я поставила кофе на стол, достала блокнот и попыталась поймать утреннюю идею. Идея была где-то рядом — я чувствовала её присутствие, как чувствуют присутствие слова ,которое крутится на языке. Нейронные связи. Частотные колебания. И ещё что-то — важное, ускользающее.

— Юлек, — сказала Катя.

— Угу.

— Сегодня испытание пластинки.

— Угу.

— Юлек.

— Я слышу, Катя.

— Ты записываешь?

Я посмотрела на блокнот. В блокноте было написано "нейронные" и нарисована спираль.

— Записываю, — сказала я.

Пластинка была нашей общей идеей — ну, в основном моей, но я великодушный человек.

Идея была простая и красивая как всё гениальное: небольшая пластинка, прикладываешь ко лбу, и через направленное электромагнитное воздействие на определённые болевые рецепторы — мигрень проходит. Никаких таблеток, никаких побочных эффектов, просто пластинка и всё.

Мы работали над ней восемь месяцев.

Катя вела протоколы. Сеня собирал схему. Я генерировала идеи — иногда прямо посреди ночи, тогда я звонила Сене потому что Катя на ночные звонки реагировала протокольно и без энтузиазма.

Сегодня был день первого испытания.

— Кто первый? — спросил Сеня.

— Я, — сказала я.

— Почему ты? — спросила Катя с видом человека у которого есть протокол и в протоколе написано другое.

— Потому что моя идея, — сказала я.

— Это не научный аргумент.

— Катя, — сказала я, — всё будет хорошо.

Катя посмотрела на меня. Потом на пластинку. Потом открыла новую страницу протокола.

— Фиксирую, — сказала она. — Испытание номер один. Субъект — Юлек. Время — девять пятнадцать. Все возможные последствия —

— Катя, — сказала я, — это пластинка от мигрени. Не ядерный реактор.

Пластинка была размером с монету.

Я приложила её ко лбу — холодная, гладкая, приятная — и посмотрела на Сеню.

— Включай.

— Может сначала ещё раз проверим —

— Сеня.

— Ну, — сказал Сеня, — хорошо.

Он подошёл к пульту. Катя взяла ручку. Я стояла посреди лаборатории с пластинкой на лбу и думала что ,это исторический момент — первый шаг к революции в лечении мигрени. Потом подумала что надо было накрасить ногти в другой цвет, этот коралловый не очень сочетается с белым халатом.

Потом Сеня нажал кнопку.

Сначала ничего не произошло.

Потом что-то произошло — но совсем не то что должно было.

Это сложно описать. Это было как будто кто-то взял пространство вокруг меня и слегка — совсем слегка — вывернул наизнанку. Лаборатория осталась на месте. Катя осталась на месте с ручкой в руке. Сеня остался у пульта.

Но в воздухе над столом появилось что-то.

Вернее — кто-то.

Сначала это был просто контур. Потом контур стал плотнее. Потом —

— Сеня, — сказала я очень спокойно, — выключи.

— Уже пытаюсь, — сказал Сеня голосом человека которому очень нехорошо.

— Катя —

— Фиксирую, — сказала Катя. Голос у неё был абсолютно ровный. Это Катя — в апокалипсис она войдёт с протоколом.

Контур в воздухе становился всё плотнее. Всё реальнее. Всё —

— О, — сказала я.

И в этот момент оно упало прямо на меня.

Это было тяжело.

Очень тяжело. Примерно как шкаф — не маленький прикроватный, а большой платяной, из тех что стоят в старых домах и живут там столетиями.

Я лежала на полу лаборатории придавленная чем-то очень большим и очень тёплым ,и смотрела в потолок.

Потолок был обычный. Белый. С лампой.

— Юлек, — сказала Катя откуда-то сверху, — ты в порядке?

— Угу, — сказала я.

— Фиксирую, — сказала Катя. — Субъект в сознании.

— Сеня, — сказала я, — что это было?

— Я, — сказал Сеня осторожно, — не совсем уверен.

Я перевела взгляд с потолка на то что меня придавило.

Это был человек.

Очень большой человек с очень светлыми волосами в чём-то старинном и явно дорогом — или когда-то дорогом, сейчас несколько помятом от транспортировки через пространство и время. Он смотрел на меня голубыми глазами с выражением человека, который только что пережил что-то совершенно выходящее за рамки его картины мира.

Мы смотрели друг на друга секунду.

— Привет, — сказала я.

Он открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Сие... — начал он.

— Слезь пожалуйста, — сказала я. — А то маникюр.

Он посмотрел на мои ногти. Потом снова на меня. Потом очень медленно, с достоинством которое плохо сочеталось с ситуацией, поднялся.

Он помог мне встать — молча, с видом человека копящего внутреннее напряжение.

Я отряхнула халат. Проверила маникюр — один ноготь всё таки. Коралловый, правый указательный. Обидно.