Попаданка 2: Проклятье. Инструкция по устранению

Часть первая: Тень предков Глава 1: Цена утреннего кофе

Я проснулась от солнечного зайчика, упрямо скачущего по моим векам. Не от крика в ночи, не от тяжёлого предчувствия, а от настойчивого, тёплого света, пробивавшегося сквозь щель в тяжёлых портьерах. И от тепла.

Тепла, исходившего от могучего тела, прижавшегося ко мне спиной. Его дыхание было ровным и глубоким, рука, лежавшая поверх моего одеяла, — тяжёлой и безмятежной. Я лежала, не шевелясь, вдыхая этот редкий, драгоценный мирок. В воздухе пахло не порохом, не лекарственными травами и не страхом. Пахло просто утром. Деревом, воском и едва уловимым, знакомым запахом его кожи.

Он почувствовал моё пробуждение. Не повернулся, лишь его пальцы слегка сжали моё предплечье. Это было не просто прикосновение — это был безмолвный вопрос и такой же безмолвный ответ, тончайшая нить понимания, натянувшаяся между нами в предрассветной тишине.

В этом едва заметном движении читалось всё: и тревожная бдительность воина, чутко улавливающего малейшие изменения в ритме моего дыхания, и бережная уверенность любящего, дающего знать, что я не одна в этой мглистой пустоте между сном и явью. Его пальцы, тёплые и твёрдые, стали якорем, удерживающим меня от сомнений, что обычно подкрадывались с первыми лучами солнца.

Мы лежали в молчании, и это крошечное сжатие говорило громче любых слов: "Я здесь. Я с тобой. Спокойно".

— Уже утро, мой грозный советник? — его голос был низким, пропитанным сном, и в нём слышалась та самая улыбка, которую я пока не видела.

Уголки моих губ дрогнули. «Мой грозный советник». Это прозвище родилось в один из тех редких вечеров, когда мы, уставшие, но довольные, сидели у камина, и я разбирала его очередной спор с упрямым вассалом. Он сказал тогда, что мои аргументы острее отточенного клинка, а воля твёрже горной породы. И с тех пор, оставаясь наедине, звал меня только так. В этих словах не было насмешки. Была гордость. И нежность, которую он, этот суровый человек, научился проявлять лишь со мной.

— Уже, — ответила я, прижимаясь лбом к его лопатке. — И если ты, ваша светлость, не соизволите подняться, мы опоздаем на приём к послам из южных земель.

— Пусть подождут, — лениво проворчал он, наконец переворачиваясь ко мне. Его глаза, серые и ясные, без тени вчерашней усталости, смотрели на меня с тем выражением, от которого у меня до сих пор перехватывало дыхание. В них было принятие. И покой. — Или скажи им, что Герцогиня приболела и требует моего неотлучного присутствия.

— Они не поверят, — рассмеялась я. — Все знают, что Герцогиня железная.

— А я — стальной, — он притянул меня к себе, и его смех, глухой и раскатистый, отозвался в его груди. — Так что мы подходим друг другу.

Мы лежали, сплетясь руками и ногами, строя планы. О послах, о новых дорогах, которые нужно было проложить к рудникам, о том, чтобы к вечеру выбраться на прогулку в парк, пока не закончились последние тёплые дни. В его словах не было напряжения правителя, несущего неподъёмный груз. Была лёгкость человека, который знает, что делит этот груз с тем, кто выдержит любую тяжесть.

Воздух в комнате был наполнен этой лёгкостью, этим безмятежным счастьем, которое мы, казалось, вырвали у судьбы с боем. И на какое-то время я позволила себе забыть о тёмном диске, спрятанном в потайном ящике, о древних проклятиях и о том, что когда-то этот мир пытался нас уничтожить. В этот миг существовали только мы, солнечный свет и тихий шепот двух людей, нашедших, наконец, свой дом друг в друге.

***

Мы перебрались в эркер, где небольшой стол уже был накрыт. Полукольцо высокого окна впускало в комнату мягкий, рассеянный свет нового утра, озаряя серебряные приборы и белоснежные чашки.

Слуг мы отослали — этот утренний ритуал стал для нас священным, островком абсолютной приватности в бурном море обязанностей. Здесь, в этой светлой нише, пахло свежими булками, горьким кофе и тишиной — редкой, драгоценной тишиной, принадлежащей только нам. За толстыми стенами доносились лишь приглушённые звуки просыпающегося замка, но они не могли нарушить уединения, что мы так тщательно выстроили вокруг этих минут.

Я подошла к столику, где стоял тот самый массивный серебряный кофейник — свидетель стольких наших разговоров, от яростных споров до интимных признаний. Его ручка была гладкой от множества прикосновений. Я налила густую, тёмную жидкость в его любимую фарфоровую чашку, знаменитую своей невероятной тонкостью. Он всегда говорил, что только из такой и стоит пить кофе — чтобы чувствовать хрупкость, которую нужно оберегать.

— Сахар? — спросила я, уже зная ответ.

— Только горечь и твоё общество, — парировал он, усаживаясь и отодвигая в сторону кипу утренних донесений, словно отгоняя назойливых мух.

Я поставила чашку перед ним, и в этот момент он протянул мне небольшую деревянную дощечку с сотами, с которых стекал золотистый, душистый мёд. Я отломила кусочек воска, и сладкий вкус разлился по языку. Этот обмен — горький кофе для него, сладкий мёд для меня — стал ещё одной ниточкой в паутине наших привычек.

Мы ели и пили почти молча, но тишина эта была насыщенной, а не пустой. Он просматривал документы краем глаза, я составляла в уме план предстоящего приёма. Иногда наши взгляды встречались, и в них вспыхивало короткое, тёплое понимание. Он мог отодвинуть ко мне свиток, не говоря ни слова, и я уже знала, на какую строчку указать пальцем, чтобы подтвердить его мысль. Я могла вздохнуть, и он, не глядя, спрашивал: «Опять этот старый хрыч Леофрик со своими жалобами?»

И вот, наблюдая, как солнечный свет играет в его тёмных волосах, как его сильные, привыкшие к мечу пальцы так бережно держат хрупкую фарфоровую чашку, я поймала себя на мысли, от которой внутри всё перевернулось.

Я дома.

Не в замке. Не в герцогстве. Не в теле Елены. А здесь. В этом коконе из взаимного понимания, в пространстве между ним и мной, где не нужно было носить маски, где не нужно было быть настороже.