Попаданка 2: Проклятье. Инструкция по устранению

Глава 6: Союз по необходимости

Утренний свет в кабинете казался мне сегодня обвинением. Он был слишком ярок, слишком чист, он выставлял напоказ каждую пылинку, лежащую на столе, и каждую трещину на моей душе. Я сидела, уставившись на пергамент, который принёс на рассвете лейтенант Марк. Список. Короткий, безжалостный перечень имён тех, кто мог знать то, что не знали учёные мужи и придворные маги.

Мой палец медленно скользнул вниз, пока не остановился на одном имени. Бернард. Бывший казначей. Человек, чьё имя стало в герцогстве нарицательным для жадности и подлости. Он был похож на гиену, всегда выискивающую падаль. Он воровал, спекулировал, у него были долги перед южными торговцами, теми самыми «нехорошими людьми», с которыми я когда-то разбиралась из-за Томми. После разоблачения заговора Изольды его схватили и бросили в темницу, где он и гнил всё это время.

Именно он. Гадюка, знавшая все подпольные тропки, все тайные рынки, где продавалось и покупалось то, о чём не писали в хрониках. Человек без принципов, но с огромным объёмом грязных знаний.

Мысль о том, чтобы спуститься к нему, вызвала у меня физическое отвращение. Это было бы признанием. Признанием того, что законные пути исчерпаны. Что я готова иметь дело с тем, кого сама же и упрятала за решётку.

Я откинулась на спинку кресла, закрыв глаза. Передо мной снова встал Каэлен — его пустой, потерянный взгляд, его беспомощная рука. Этот образ жёг изнутри, выжигая сомнения, словно кислотой.

«Чтобы добраться до света…» — подумала я, и мысль эта была горькой, как полынь, — «…иногда нужно спуститься в самое тёмное подземелье. Даже если там пахнет предательством и гнилью. Даже если, выбравшись оттуда, ты уже никогда не отмоешься от этого запаха».

Я открыла глаза. Больше не было места сомнениям, больше не было времени на поиски иных, более мягких путей. Решение было принято. Оно сформировалось в глубине сознания, холодное, твёрдое и неотвратимое, как приговор, который ты выносишь самой себе. Оно не принесло облегчения, лишь тяжесть в груди, как будто я надела невидимые кандалы.

Каждый шаг, который мне предстояло сделать отныне, будет отдаваться этим глухим, металлическим эхом — напоминанием о цене, которую придётся заплатить за спасение. Я подошла к двери и позвала дежурного стражника. Мой голос прозвучал ровно и властно, без единой дрожи, и в этой неестественной твёрдости таилась вся глубина моего отчаяния.

— Проводите меня в темницу, — сказала я, и мой голос прозвучал чужим, плоским тоном. — К Бернарду.

Это был не просто визит. Он был границей, переступив которую, нельзя было остаться прежней, точкой невозврата в моральной географии моей души. Это был первый, осознанный шаг в тень. Шаг, который я делала с открытыми глазами, прекрасно видя, какая грязь прилипнет к подошвам и какие демоны проснутся в углах этого нового пути.

И я делала его, не колеблясь, потому что свет, ради которого я это делала, стоил любой тьмы. Его жизнь, наше доверие, хрупкая возможность будущего — вот тот единственный маяк, что горел достаточно ярко, чтобы осветить даже самую непроглядную тьму предательства и отчаяния. И ради этого света я была готова утонуть во мраке с головой.

Воздух в подземелье был спёртым и влажным, пахнущим плесенью, мочой и отчаянием. Факелы, вбитые в стену, бросали на сырой камень прыгающие, неровные тени, которые казались живее тех, кто томился за решётками. Стражник, щёлкнув массивным замком, отворил дверь в одну из таких каменных нор и пропустил меня вперёд, оставаясь на посту снаружи.

Камера была крошечной. В углу валялась охапка прелого сена, служившая постелью. В центре стояла деревянная колода для приковывания, к счастью, пустая. И там, на голом камне, прислонившись к стене, сидел он.

Бернард.

Он сильно изменился. Его некогда отъевшееся тело усохло, кожа приобрела землистый, нездоровый оттенок. Одежда висела на нём лохмотьями. Но глаза… Его маленькие, глубоко посаженные глазки блестели в полумраке тем же самым хищным, оценивающим блеском. Они скользнули по мне с ног до головы, и в них не было ни страха, ни почтения. Лишь холодный, голодный интерес.

Он не сделал и попытки встать. Его поза, расслабленная и развалившаяся на грубой соломе, была не вызовом, а демонстрацией — демонстрацией того, что все ритуалы и условности внешнего мира здесь, в этой каменной глотке, утратили всякую силу. Не изобразил подобострастия. Эта мысль даже не мелькнула в его остекленевших глазах, будто сама идея иерархии была для него давно отжившим абсурдом.

Вместо этого его тонкие, бескровные губы растянулись в медленной, неприятной ухмылке, обнажив пожелтевшие зубы. Это была не улыбка радости или признания, а оскал хищника, который знает, что его время пришло, и теперь он наблюдает, как его тюремщик сам становится пленником — пленником необходимости.

— Ну, ну… — его голос был сиплым, словно от долгого безмолвия, но в нём слышались те же маслянистые, ядовитые нотки. — Герцогиня. Светлейшая Елена фон Дарк. Какая неожиданная честь для моего скромного уголка.

Он выдержал паузу, давая своим словам повиснуть в зловонном воздухе. Эта тишина была гуще и тяжелее любых решёток, она впитывала в себя звук нашего дыхания и отдавала её обратно уже отравленной, наполненной скрытым смыслом. Его взгляд стал пристальным, буравящим. Казалось, он не просто смотрит на меня, а вскрывает черепную коробку, чтобы порыться в мыслях, выискивая слабости, которые можно будет использовать как рычаги.

— Или, — продолжил он, почти шепотом, но так, что каждое слово долетело до меня с отчётливостью удара кинжалом, — может, стоит называть вас… Алиса?

Я не дрогнула. Не позволила ни единой мышце на лице выдать шок, который пробежал по моему телу ледяной волной. Он знал. Этот презренный крот, гнивший в земле, знал мой самый главный секрет.

— Интересно, — он склонил голову набок, с любопытством разглядывая мою реакцию, которой не последовало, — что же всё-таки свело такую важную, такую… просветлённую особу в моё подземное царство? Уж не вспомнили ли вы о своём старом друге Бернарде в минуту особой духовной потребности?