Попаданка 2: Проклятье. Инструкция по устранению

Часть третья: Предписание будущего Глава 16: Клеймо предателя

Воздух в потайном ходе был таким же, как и прежде — пахнущим сырым камнем, пылью и тайной. Но на этот раз, когда тяжёлая плита с скрежетом отъехала, впуская нас обратно в сердце Даркленда, за ней стояла не привычная уютная темнота подсобных помещений, а гробовая тишина.

Мы вошли — Каэлен впереди, его шаг твёрд и властен, я — на полшага сзади, закутанная в тёмный плащ, за спиной — трое верных стражников, чьи лица были напряжены не от предвкушения дома, а от готовности к бою.

Слуги, застигнутые врасплох нашим появлением, замерли с вёдрами и корзинами в руках. Их глаза, широко раскрытые, скользили по Каэлену с облегчением, а затем останавливались на мне. И в них не было ни радости, ни даже простого любопытства. Был страх. И осуждение.

Мы двинулись по коридору к главным залам. Словно по мановению незримой руки, перед нами расступался молчаливый, живой коридор. Горничные, офицеры, повара — все отступали к стенам, прижимаясь к холодному камню, их взгляды были прикованы ко мне. Шёпот, похожий на шипение змей, пополз за нами по пятам, отражаясь от сводчатых потолков:

«…вернулась…»

«…после всего, что натворила…»

«…король их вне закона объявил…»

«…позор… она принесла позор на наш дом…»

Последние слова прозвучали громче других, сорвавшись с губ юной служанки, которую я когда-то защитила от приставаний одного из придворных. Теперь она смотрела на меня как на чуму.

Я шла, выпрямив спину, глядя прямо перед собой в спину Каэлена. Внутри всё сжалось в ледяной ком. Этот холод, новая часть меня, казалось, лишь укреплялся от этого всеобщего отчуждения. Но под этим льдом тлела старая, человеческая рана.

Они ненавидят меня. Боятся. Видят во мне лишь воровку, предательницу, ту, что навлекла на их господина гнев короны.

Замок Дарков. Эти стены были первым местом в этом мире, где я почувствовала хоть какую-то опору. Где из заложницы я превратилась в хозяйку. Где рождалось моё хрупкое, странное партнёрство с Каэленом. Это место должно было стать убежищем. Крепостью.

Но сейчас, под тяжестью сотен осуждающих взглядов, под шёпотом, который резал слух острее любого клинка, я чувствовала себя чужой. Больше, чем когда я впервые открыла глаза в теле Елены. Тогда я была чужой для всех. Теперь я стала чужой и для этого дома. Для этого единственного места, что начало казаться мне чем-то вроде дома.

Я украла корону, чтобы спасти его жизнь. И в процессе украла у себя право называть это место своим. Теперь мне предстояло выяснить, осталось ли для меня здесь хоть что-то, кроме тени былого могущества и всеобщего презрения.

Интерлюдия. Каэлен.

Кабинет Каэлена пах воском, старым деревом и властью. Запах, который всегда успокаивал его, сегодня казался удушающим. Он стоял у огромного дубового стола, уперевшись руками в столешницу, вслушиваясь в гулкую тишину, что воцарилась в замке после их возвращения. Тишину, полную шёпотов за каждой дверью. Шёпотов о ней.

Скрип двери заставил его вздрогнуть. В проёме, словно вылепленный из страха и подобострастия, стоял Бернард. Его казначей. Человек с глазами гиены и душой оппортуниста.

— Милорд, — просипел Бернард, кланяясь так низко, что казалось, вот-вот перекувырнётся. — Вы… вы вернулись. Слава всем тёмным и светлым силам!

Каэлен не повернулся. — Что тебе, Бернард? — его голос прозвучал устало и безразлично.

— Я… я должен показать вам кое-что, милорд. Нечто важное. Касательно… — он нервно облизнул губы, — …касательно неприятного инцидента с короной.

Теперь Каэлен медленно обернулся. Его взгляд, тяжёлый и пронзительный, заставил Бернарда съёжиться ещё сильнее.

— Говори.

— Я… я вёл своё маленькое расследование, милорд! — затараторил Бернард, доставая из-за пазухи небольшой, засаленный свёрток. — Ради чести нашего дома! Все твердят, что это герцогиня… но я всегда был предан вам! И я нашёл…

Он развернул свёрток на столе дрожащими пальцами. Там лежали два предмета. Первый — изящная, женская запонка с небольшим, но отчётливым фамильным знаком. Знаком Лотара. Второй — крошечный, смятый клочок пергамента с несколькими строчками, написанными химическими чернилами, которые проявлялись лишь при особом свете.

— Запонка… она принадлежала одной из камеристок леди Серены, — Бернард тыкал в неживой палец. — Её нашли в сокровищнице на следующий день после… кражи. А эта записка… — он сглотнул, — …была перехвачена у гонца, направлявшегося к барону Корвину. В ней некий «Друг» советует барону «быть готовым к великому деянию, что прославит его имя и смоет пятно с чести Лотара».

Каэлен молча взял в руки записку. Его пальцы, обычно такие твёрдые и уверенные, слегка дрожали. Он смотрел не на улики, а сквозь них, будто перед ним разворачивалась совсем иная картина. Картина не кражи, а подставы. Картина того, как его жена, с холодным расчётом и отчаянной решимостью, превратила надменного дурака Корвина в козла отпущения, чтобы добыть артефакт. Артефакт для него.

— Она… — голос Каэлена сорвался, стал тихим и хриплым. Он отвёл взгляд в сторону, в окно, за которым лежали его владения — владения, которые он мог потерять из-за её поступка. И ради которых она этот поступок совершила. — Всё это время…

Он видел её в тронном зале короля. Видел её мнимый ужас, её игру в невинную спасительницу. И он видел отчуждение в её глазах потом, в коридоре. Отчуждение, которое он сам поселил в них своим холодным «Что ты наделала?».

…она пыталась спасти меня.

Он сжал пергамент в кулаке, костяшки побелели. Гнев? Нет. Не на неё. На себя. На свою слепоту. На свою готовность поверить в самую простую, самую грязную версию, потому что она подтверждала его самые глубокие опасения о том, кем она была… или кем могла стать.

А я…

Он не договорил даже мысленно. Он оттолкнулся от стола, заставив Бернарда вздрогнуть.

— Убирайся, — бросил он казначею, не глядя на него.