Попаданка. Анастасия. Вторая жизнь.

Глава 5.

Глава 5.

Утро началось с того, что Настя впервые за много дней проснулась не от страха, а от запаха.
Пахло хлебом, чем-то молочным и ещё чуть-чуть — жареным луком. Желудок отозвался предательским урчанием, и это было почти счастьем: в нормальной жизни организм не думает о панике, он думает о еде.

Комната заливалась мягким светом. Где-то под окном уже шагали люди, тянулись голоса, поскрипывали колёса, брякали ведра. Мир жил своей обычной жизнью, в которой не было ни расстрелов, ни революции, ни того подвала, который всё ещё вспыхивал перед глазами, как неудачно выключенный свет.

Марфа посапывала на соседней кровати — по крайней мере, внешне спокойно. Настя повернулась на бок и какое-то время просто смотрела на неё: крупные черты лица, морщины у глаз, губы, которые во сне шевелились, будто она продолжала кого-то наставлять даже под одеялом. Эта женщина вытаскивала её из смерти, как нитку из игольного ушка, и теперь — как ни абсурдно — опиралась на неё.

Роли поменялись.
Старая няня всё ещё считала её ребёнком, но внутренняя Настя была взрослой женщиной из XXI века, у которой за плечами были и курсы, и фриланс, и налоговая, и клиенты, и неполадки с программами в три часа ночи.

Она осторожно перебралась к столу, где стоял кувшин с водой и глиняный таз. Холодная вода обожгла кожу, но это было приятно — как кусочек привычной утренней рутины. Умыться. Очнуться. Собрать мозги в кучку.

На зеркальце в простенькой раме она взглянула почти случайно — и всё равно вздрогнула. Девичье лицо в отражении было ей уже знакомо, но пока ещё не своим.
Большие глаза, тонкий нос, губы чуть пухловатые, как у подростка, гладкая кожа без привычных мелких морщинок от недосыпа и кофе. Тёмные волосы, заплетённые небрежной косой, выбившиеся пряди. И — те самые ямочки на щеках, которые проступали, когда она улыбалась.

Она осторожно попробовала: улыбнулась — настоящей, усталой, но упрямой улыбкой. Ямочки проявились. Лицо словно стало теплее.

— Ну… здравствуй, вторая жизнь, — тихо сказала она своему отражению. — Раз уж досталась, будем жить.

Марфа зашевелилась, зевнула, потянулась так, что хрустнули суставы.

— Ох-ох… — простонала она, садясь. — Старые кости не для таких дорог созданы. Господи, и где мы теперь?..

— В месте, где хотя бы кормят и не стреляют, — ответила Настя, наливая ей воды в тазик. — Уже неплохо.

— А кормят ли? — тут же заинтересовалась Марфа, встряхнув головой. — Или это мне снилось, что вчера хозяин говорил про завтрак?

Словно в ответ на её слова, в дверь аккуратно постучали.

На пороге стояла та же рыжеватая горничная, таща в руках поднос. На нём — два куска хлеба, чаша с белой густой жидкостью, от которой шёл пар, маленькая тарелка с вареньем и два яичка.

— Bonjour, mesdames, — светло сказала девушка. — Le petit déjeuner.

Настя подумала, что у любой эпохи есть свои маленькие чудеса. Вот, например, завтрак, принесённый в комнату, когда ты — никто. Ни титула, ни прописки, ни документов. Только лицо и заплаченная за ночь сумма.

— Merci, — произнесла она, стараясь не коверкать слова. — C’est très… bon.

Горничная улыбнулась, кивнула и ушла.

Марфа водрузила поднос на стол так осторожно, словно это был не завтрак, а священная реликвия.

— Вот что значит заграница, — покачала она головой. — Я ж помню по письмам… брат мужа моего писал, что тут всё иначе, благостнее. Смотри, даже кашка есть. Не то что у нас — баланда.

Они ели молча, с жадным уважением к каждой ложке. Тёплая каша растекалась по горлу, успокаивая не только желудок, но и внутри всё немного утихало. Хлеб был хрустящий, свежий, пахнущий тем самым детством, которого у Насти не было.

— Нам нужно на рынок, — сказала она, отодвигая пустую миску. — Посмотреть, что тут продают, что почём, как одеты люди. Надо… влиться. А ещё — найти портниху. Или хотя бы лавку с секонд-хендом той эпохи, — усмехнулась она про себя.

Марфа заморгала.

— С ке-ку? — переспросила она по-своему.

— Лавку со старой одеждой, — перевела Настя. — Чтобы не бросаться в глаза. И кого-нибудь, кто сможет… — она чуть замялась, — посмотреть на наши платья. С умом. Без лишних глаз.

Слово «платья» повисло между ними.
Оно означало не просто одежду — оно означало их капитал. Их риск. Их будущее. В тканях лежало очень наглядное «да» или «нет» их дальнейшей жизни.

Марфа перекрестилась.

— Ума не приложу, как ты всё это так спокойно говоришь, девка… Я бы, кабы старой была, уже в крик да в слёзы. А ты сидишь и план строишь.

— Если кричать — план сам не появится, — пожала плечами Настя. — А вот если думать… может, мы даже сможем тут жить. Не как беженки, а… — она поискала подходящее слово, — …как люди.

Марфа придвинула к себе чашку с остатками каши, подумала и вдруг сказала очень просто:

— Давай делать, как ты говоришь. Видно, Господь тебе ум отпустил на троих. Я за тебя молиться буду, а ты — думай.

---

Рынок оказался всего в двух кварталах от гостиницы. Настя шла, разглядывая всё вокруг с профессиональной жадностью, которой в прошлой жизни хватало только на красивые кварталы. Теперь она смотрела не только глазами дизайнера, но и глазами выживающей.

Брусчатка блестела после ночной сырости, женщины в пёстрых юбках и фартуках торговали овощами, мясом, тканями, кто-то раскладывал на лавке шляпки с лентами и искусственными цветами. Мужчины в рубашках, жилетах, картузах и шляпах торопливо спорили о цене, собаки, нюхая воздух, бегали между ногами.

Запахи… Боже, сколько запахов.
Свежая зелень, гнилая капуста, рыба, дешёвое мыло, резкий дух дешёвого табака, сладкий аромат булочек.
У Насти кружилась голова — но не от ужаса, а от этого густого «супа» из жизни.

— Смотри, Настенька, — шептала Марфа, — вон у той лавки, небось, платьица продают. Видишь, как барыни кружатся?

У лавки, где на деревянных манекенах висели платья, действительно толпились женщины поважнее. Плотные корсеты, узкие жакеты, длинные юбки, шляпы с перьями — всё это казалось Насте одновременно красивым и… пыточным.